Дивед (СИ) - Коваленко Владимир Эдуардович
Эйлет оглянулась — у других баллистариев на шлемах торчали такие же — у кого поменьше, у кого побольше.
— Это на крайний случай, — объяснял Гарет. — Пять обычных болтов. Среднего веса, обычный штампованный наконечник. Годятся для всего, но плохо годятся. Ну, ещё они дешёвые и фабрика их делает много. Про запас носят именно такие, потому что никогда не угадаешь, как и что прижмёт. Обычно их при шапке или шлеме шесть, но у меня шестой вот этот. Лёгкий бронебойный. Вдруг попадётся навстречу сволочь в хорошей чешуе или мускулате, а я пустой? Но это моя личная заморочка…
Дальше он рассказывал про другие болты: лёгкие дальнобойные, тяжёлые бронебойные, морские, они же штурмовые — дерево пробивать, срезни — рвать паруса, гарпуны с верёвкой позади, зажигательные, пакеты — когда стреляют сразу несколькими лёгкими болтами, учебные, охотничьи…
— И это только снаряды! А ведь есть ещё методы стрельбы!
Эйлет кивала, а сама украдкой рассматривала легионеров. Красавцы-мужчины? Ну, некоторые да, но главное — тут были сплошь мыслящие люди. То, о чём рассказывал Гарет, зазубрить попросту невозможно: слишком много комбинаций. Нужно соображать, что делаешь. Иначе ручная баллиста превращается просто в мощный лук, слишком дорогой и тяжёлый, чтобы с ним заморачиваться.
В бою думать приходится ещё и очень быстро. Вот из-за холма, прикрытые до поры от взоров буковой рощицей, высыпали чужие всадники — полдюжины, не больше, но передовой дозор ни разу и тетивами не щёлкнул — рассыпался назад и в стороны. Эйлет успела понять: значит, за вражеским дозором — основные силы, много. Достаточно, чтобы восемь всадников в чешуе не попробовали устроить перестрелку или принять врага на мечи.
К тому времени, когда вдоль дороги хлынула чужая конница, пугая летящим над рядами чёрно-золотым «драконом», старинным знаком: «Бойтесь, у нас есть сарматы!», исход боя был уже решён просто потому, что Гарет проорал:
— Центурия, в обход слева, в колонну по два, за мной! Обозу — в круг!
Посолонь. Так, что врагу будет удобно прикрыться щитами — и тебе тоже, только, стреляя из баллисты, малый щит приходится забрасывать за спину и надеяться, что младший товарищ-скутат прикроет тебя своим! Ещё ни ты, ни враг не сможете удобно натянуть и нацелить лук.
Только у центурии — не луки, да и от того, что враг закрылся, ему выйдет не слишком много пользы.
Ручная баллиста правильными болтами щиты как раз и пробивает…
* * *
Разумеется, вотадины тоже повернули — но не сразу, а когда полностью вылезли из-за леса. Комитат не лава клановой конницы, вполне в состоянии не разворачивать весь строй, а повернуться внутри строя. И всё-таки манёвр занял время — достаточное, чтобы повернули и баллистарии. Два ряда в шахматном порядке. Почти пять десятков баллист. тридцать скутатов прикрывают себя и стрелков первого ряда щитами, им помогают два десятка сверхштатных, которые не выслужили ни баллист, ни чешуй, ни даже спат — а щит и тесак-скрамасакс недороги. Напротив ещё разворачивался частокол из тридцати тяжёлых всадников, равно хороших с луком и копьём, и два десятка лёгкой конницы у них за спинами, с луками около половины, когда по нему хлестнул первый залп.
Лёгкие болты, навесом, с рук и со стоящей лошади. Точно не прицелиться, да и щиты как раз такой снаряд держат хорошо. Вскинули их вотадины вовремя, даже из слуг никто не зазевался.
Вот только у лошадей щитов не было.
Предсмертное ржание, встающие на дыбы лошади, крики… Поредевший «частокол» переходит на быструю рысь, срывается в галоп. Они тоже могут стрелять, и их учили, что быстро баллисту не перезарядить. Они могут выстрелить пару раз и рассеяться, прежде чем баллистарии перезарядят свои машины. С тетив срываются сердитые стрелы — не залп, но когда медленный ливень метит строй прорехами, это тоже страшно. Эйлет с трудом заставила себя не закрывать глаза. Вспомнила дурацкий факт: сейчас стрелы конных лучников менее опасны, чем при сшибке нормальной конницы, которая точно так же мчится навстречу. Странно, но от осознания, что могло быть хуже — полегчало.
Эйлет замерла ни жива, ни мертва. Ей ещё в тачале похода сунули большой, чуть вытянутый округлый щит — такой же, как прочим скутатам. Была и такая же, как у легионеров, чешуя, шлем — зато не было боевой работы. Она не взводила баллисту, торопясь дать второй залп — настоящий, убойный, который и решит всё. Она видела прекрасный и страшный строй вражеской кавалерии, в сверкающей броне, в султанах и плюмажах, с грозными гуннским луками…Каждый, казалось, целил ей в сердце.
Даже молитвы забылись. Осталась глупая мысль — только бы не в лицо! Чужие вскрики, агония бьющихся рядом лошадей, влажная от пота рукоять меча в руке — почти бесполезная, но её можно, хотя бы, сжимать. Удар мимо щита, в правое бедро — её чуть вместе с лошадью не развернуло. Эйлет нашла в себе силы скосить глаза — и вместо торчащей из кровавой раны стрелы увидела свежую зазубрину на чешуйках. Жива! Слава Богу и моридунским мастерам за достаточно длинный доспех! Рядом — живы не все, кто-то обмяк в седле, упал на лошадиную шею. Трубач? Не время вспоминать! Мелькнула мысль: была бы ты в кольчуге, стрела бы не соскользнула. И ещё: у Августины именно кольчуга! Хорошая, сидовская, но… А она ведь тоже в бою!
Накатывающий частокол прекратил стрельбу, но почему-то не рассыпался. Вместо этого всадники убрали луки, прикрылись щитами и выставили копья. Видимо, кередигионцы решили, что они ворвутся в ряды центурии и снесут баллистариев копьями раньше, чем те успеют дать второй залп.
— Центурия! Тяжёлыми бронебойными! По команде! — разносился голос Гарета. Он хорошо учил своих воинов. Он верил, что его люди успеют перезарядиться.
Кто-то надрывно застонал, кто-то выронил нужный болт и потащил из шапки не тяжёлый бронебойный, а какой придётся, лишь бы успеть его зарядить, кто-то поднял голову от прицела, Эйлет увидела выцветшие глаза, схваченные ледяной коркой страха. Взгляд сфокусировался на ней — и страх подтаял, солдат снова поднял чуть было не брошенную баллисту. Девчонка не трусит — как можно ему?
Голос Гарета чуть не в ухо произнёс спокойное:
— Целься… Бей!
И центурия — ударила.
Так, как Эйлет и обещали командиры.
Сквозь дерево и железо — насмерть.
Слитный щелчок тетив показался громом небесным. Снаряды не свистели, не пели — взвыли и смолкли. Эйлет неверяще смотрела, как сминается вражеский строй, будто наскочил на натянутую на уровне груди всадника неразрывную проволоку. Эйлет словно наяву слышала треск расщеплённого снарядами дерева щитов, глухой звук, с которым болты пробивали тела. Убитые свешивались из сёдел, кричали раненые, скатывались со спин мёртвых скакунов люди — многие удачно, но иные застревали в стременах, или плохо группировались. Задние — кого не прошибло прошедшим насквозь болтом — топтали передних. Горделиво развевавшийся «дракон» пошатнулся — и его бронзовая морда с размаха ткнулась в окровавленные травы. Кто-то, обезумев, продолжал рваться вперёд — и рядом мчались приученные к месту в строю лошади без всадников. Кто-то поворачивал коня в безнадёжной попытке к бегству.
Рядом кто-то громко выдохнул. Поодаль вполголоса благодарили святого Георгия, святого Давида, Пресвятую Деву, Бога.
Гарет продолжал командовать, и спокойно-неторопливый голос, казалось, не замечал ни ужаса того, что творилась впереди, ни опасности от рвущихся к строю центурии мстителей.
— Баллисты на ремень! Мечи наголо! Рысью — марш!
Вот теперь руки ни у кого не дрожали. С сухим шелестом — так ветер гонит опавшие листья — мечи покидали ножны.
Эйлет тоже достала спату, пристроила на плечо. Не она одна — центурия отозвалась тусклым звоном. Тронула пятками лошадь, которая, привычная к почтовым скачкам, от происходящего тоже, казалось, окаменела. Получив привычный сигнал, совершенно по-сидовски дёрнула ухом и осторожно зашагала вперёд. Наконец, поняв, что ничего страшного не случилось и они с хозяйкой, как ни странно, живы и целы, пошла рысью.
