Дивед (СИ) - Коваленко Владимир Эдуардович
Что должно было вот-вот произойти, она уже знала — только всё равно не верила. Ровно до тех пор, пока весь левый фланг противника, всё ополчение земель, ещё остававшихся у корновиев, не склонило знамёна. Их пехота встала на колени, а всадники воткнули копья в землю и склонили головы.
Они каялись за выступление против соседей — а главное, отказывались сражаться с действительно законной властью.
Теперь они ждали — не обрушатся ли на них хитрые южане, не изрубят ли в куски жаждущими крови спатами? За мятеж против ирландской династии, за то, что соседями были беспокойными, просто — чтобы освободить землю для себя?
Они никогда не поверили бы вождям деметов или силуров, но законной августе Рима рискнули довериться.
Подводить их не следовало, спугнуть было нельзя.
— Только мы, — скомандовала августа. — только мы!
Тубы молчали, и одинокий рожок пропел приказ отряду личной охраны. Из всей армии к броду через Вагу двинулось пять десятков бывших скотокрадов, ныне императорских букеллариев, Эйлет, сёстры-секретари и она сама. Фламулы оставались на поднятых кверху копьях, мечи спали в ножнах, но каждый из всадников кричал:
— Прощение, мир и процветание! Прощение, мир и процветание!
Так и было уговорено, вот только мерный шаг показался Августине слишком медленным. Слишком много мгновений дарил тем из стоявших на северном берегу, кто ещё оставался её врагом.
Мгновений, в которые ещё можно было остановить её порыв, заслонить брод. Когда северяне на правом фланге ещё могли прорубиться, а скорей, протолкаться сквозь бывших союзников и заградить путь легиону.
Потому Августина, первый раз в жизни, подала своей катафрактской лошади знак подниматься в галоп. Наследники сарматской конницы, пусть и предпочитали теперь луки, а то и ручные баллисты, всё ещё умели совершать таранную атаку, а их лошади — умели проходить короткую дистанцию быстро.
Она забыла предупредить своих людей — потому вырвалась вперёд, ненамного, на корпус, но всё равно летела впереди — в алых центурионском плаще и стихарионе, которые сейчас казались императорским багрецом, в начищенной до блеска железной чешуе, без щита и копья. Точная стрела с бронебойным наконечником, удар копья в упор — и это будет всё о мнимом эльфийском бессмертии. За спиной кричали о мире и прошении, но крики вязли в гуле копыт. Никто не обнажил оружия, копья оставались не по-боевому украшенными, но всё это выглядело похожим на атаку — и могло испугать ополчение горцев, а они, как говорят, от страха становятся очень храбрыми и драчливыми.
Августина сделала, что могла — схватила ножны своей благословлённой спаты, и так, не вынимая, подняла Тови над головой, так, чтобы крестовина была видна на фоне неба и реющих в нём знамён. Чтобы те, к кому она сейчас спешила, видели не меч — крест.
В воду полусотня вошла дружно, привычно — при рейдах редко доводится пересекать реки по мостам. Кобылица сразу сбросила ход до медленной рыси, позволила другим лошадям догнать её. Копыта взбивали воду в пену, молодые лошади старались держаться старших, косились и всхрапывали. Это был брод, да летняя межень — вода так и не дошла её огромной лошади до брюха, а августа даже не замочила подошв. У кого были холмовые пони да низкие стремена — нахватали ледяной воды в сапоги, и вместо «Прощение, мир, процветание!» — орали проклятия.
Тем верней ей поверили.
Августина Флавия Ираклия Немайн, правящая императрица, поднятая на щит в Луэнцине — была искренна, и такими же понятными и искренними показались горцам её люди. Ну, малость разбойники — а кто в горах не разбойник?
Горцы окружили августу — она ловко сошла с лошади, благо вторую пару стремян за ночь успели привесить, стянула шлем — и из-под шлема вывалилась толстенная медного цвета коса. Грозная императрица оказалась маленькой, глазастой, рыженькой. То ли обнять и плакать, то ли заслонить и защитить… Даже так и не обнажённый меч в её руках казался распятием, а не инструментом войны и власти.
Августина дёрнула ушами. Момент был страшный — если её примут за демона или попросту не признают, охрана может и не успеть спасти. Сейчас окружившие императрицу-сиду корновии могли бы возмутиться глазам и ушам, убить сиду-августу или прогнать…
— Своя, — заорал кто-то из местных вождей. — Своя, холмовая! Не гречанка-парфянка-армянка! Наша! Наша августа!
Немайн его запомнила.
Неблагодарной она быть не собиралась, а человек, спасший её от неудачи и, быть может, от смерти, явно заслуживал места вблизи.
Она ещё раз дёрнула ушами, улыбнулась — и ей начали улыбаться в ответ. Люди, воспитанные на сказках о сидах и римских императорах, получили подсказку — и теперь не видели ничего странного в том, что видели слияние обоих образов, вдруг воплотившееся в реальность.
Они поднимались с колен — теперь уже не мятежники, а просто граждане империи, и поворачивались спиной к броду. И, теперь уже под прикрытием их спин, мерно, неумолимо и надёжно, двинулся к переправе Второй Августов легион. Гремели подкованные гвоздями сапоги, лязгала железная броня. Следовало закрепить бескровный захват брода.
Августа кормила свою лошадь из ладони жареным ячменём — маленькая вкусная награда за скачку и переход брода. Легион шёл вперёд. Сновали посланцы — северяне не решились на бой, и договаривались о безопасном отходе и мире. Поспешно, но обстоятельно. Ополченцы, сыновья, а то и внуки вождей затянувшегося восстания против королей поднялись с колен и объясняли ушастой и глазастой повелительнице, что против законной, римской, власти, они ничего никогда не имели. Наоборот! Император Гонорий разрешил гражданам защищаться — вот они и защищались. От всего, включая тиранов и бездарей при власти. Потому они не хотят ни под ярмо северных династий, ни под тяжеловатую руку южных, ни графа-германца на свою шею…
Августина уже всё поняла. Больше того — все враги и союзники уже всё поняли и, в общем, приняли.
Правый фланг северян начал отходить к собственному лагерю — не обороняться, а собираться. Сейчас они в меньшинстве, а потому просто уйдут. Возможно, не навсегда. Возможно, даже на не такой и большой срок. Но сейчас — они просто уходят восвояси.
— Вот, — сказала Августина, оборачиваясь к Эйлет и своим секретарям-телохранительницам. — Учитесь. Повстанцы проиграли, но получат почти всё, чего хотели. Да, со мной они наплачутся, как и я с ними, но они теперь не просто самостоятельное королевство! Они личное императорское владение.
— Это горные паги-то? Поуис? — улыбнулась Эйлет. Поуисом изредка называли то, что осталось от цивитата корновиев после поражений от саксов и восстаний.
— Были горные паги и Поуис, — сказала Августина серьёзно. — А будет, скажем… Элваэллийский экзархат. Моя первая отвоёванная территория.
— Элваэль? Он маленький. У них даже ни одного города нет! Почему называть экзархат в честь него, а не любого другого пага?
Немайн в ответ молча покрутила ушами. Вокруг заулыбались. Да, сиды очень обижаются, когда их называют эльфами, но… Если это — способ избежать обид и споров о названии нового государства, и сама августа не против…
— А город что? — продолжила рассуждения Августина. — Город можно и построить. Чем здешние горы хуже болот возле Равенны? Для обороны даже лучше, и климат здоровей. Вода уж точно здоровая и сладкая.
Она подмигнула подданным и снова дёрнула ухом.
