Дивед (СИ) - Коваленко Владимир Эдуардович
Вечная августа, дочь Ираклия — вот уж кто бы подумал, что ушастые славные соседи не просто крестятся иногда, а пролезли в императорскую семью? — победила пока лишь в маленькой стычке, но показала, что умеет придумывать и реализовывать планы. Никто уже не посмотрит на неё свысока: пусть и мала, но драться своей особенной спатой и швыряться камнями весьма горазда. Ночью почти не спит, думает — а днём воплощает. Не изнежена, не брезглива — возится с ранами даже и рядовых солдат просто потому, что другие-то в темноте не видят, а пара часов без обработки способны убить или решительно ухудшить состояние раненого. Сначала, правда, взялась не за тяжёлого, а за командира, но это люди принять могли. По заслугам и забота. Главное, и простого солдата не бросила.
Теперь войску было интересно, насколько Августина щедра и кровожадна. В обоих случаях нужна золотая середина.
Слишком щедрые, как и чрезмерно скупые на золото и кровопролитие императоры не живут.
Войско ждало утра и раздела добычи.
* * *
Утро встретило воссоединением частей небольшого воинства Августины. Конно-легкопехотный отряд отогнал животных в убежище и с первыми лучами зари вернулся за остатками добычи. Спустились с защитившего их в бою косогора стрелки. Через пресловутый мост потянулась недлинная змейка тех легионеров, кто не успел переправиться до ночной атаки. Всего-то двадцать пять рядов по четыре человека, впереди командир, трубач, горнист и знаменная группа.
— Маршируют, — довольно сказал Эмир, глядя на них из-под руки. — Улитки в штанах.
Вздохнул, прибавил:
— У нас много возрастных, вечная. Временами кажется, что половина центурии — не принципы, а пилы-ветераны.
Августина подняла бровь и левое ухо, но промолчала. В «старые» времена пилов действительно называли триариями, и было их в центурии вдвое меньше. Третья линия боевого порядка, гарнизонная служба, обязанности военной полиции — это они. И именно потому главный центурион легиона называется примипилом. Наследственная служба сыграла с армией занятную штуку: люди зачастую держались своего места не только в легионе или когорте, но и в центурии. Так и получилось, что различие между центуриями по срокам службы ушло, и различаться стали лишь обязанности в строю.
На самом деле городская половина центурии выступила вполне вовремя и шла обычным походным шагом. Просто опцион понимал: у его людей возбуждение от боя и опасной темноты проходит, а усталость остаётся. Они могут держаться на ногах, даже маршировать и драться, но начнут совершать ошибки и гибнуть. Ночь и нервное напряжение, вызвавшие решение сломать строй при атаке лагеря северян, вылились в гибель одного из его людей. Ту атаку с воплями — когда все учат, что в бой нужно идти молча, а ночью, так и вовсе бесшумно — он и теперь не считал ошибкой. Ещё несколько шагов в тишине, и центурия могла бы побежать не то, что от пары стрел вражеских дозорных, а от показанной из-за рогаток «козы». Не было у них до того опыта ночных сражений.
Теперь вот появился.
Подходили и другие подкрепления. Сигнальные дымы всполошили округу, и, хотя на деле Августина и её команда предупредили не всех, сосредоточились на крупных или близких группах людей, люди привычно ушли в убежища или просто на вершины холмов. Уже оттуда клановые старшины и люди непоседливые высылали небольшие отряды: прояснить, что происходит, помочь своим, побеспокоить налётчиков — если и не перебить, то хотя бы заставить держаться ближе к прикрытию и гулять не меньше, чем парой десятков.
К юго-востоку от Коти происходило своеобразное движение, напоминающее перекатывание биллиардных шаров. Немайн скорее сравнила бы его с хаотичным движением молекул хорошо прогретого газа. Малые конные группы метались по округе, сталкивались — временами и сливались, иногда расходились. Искали новости, объяснения, что происходит, своих и врагов. Нередко отряд накатывался на сборщиков добычи, вступал в короткую схватку или перестрелку и откатывался. Иногда — заставал их за «работой», но прикрытых бронированной конницей, и откатывался, уже теряя людей и лошадей.
Часть этого движения докатилось и до убежища на берегу Аннелл, и до захваченного лагеря возле старых золотых шахт. Весть о сиде, августе и, главное, о том, что комитат кередигионцев хорошенько получил в ночной схватке, разлеталась, кажется, быстрей, чем в состоянии скакать конь.
Один отряд ещё затемно поймал беглеца из разбитого лагеря: живьём, по старой пограничной привычке, по которой мёртвый человек зачастую означает кровную месть, а живой — выкуп. Потом свезло другому. Потом при встрече поменялись рассказами. Рассказ о сумрачных рядах одетых в чешую легионов… ну пусть не легионов, но ромеев в таких рассказах меньше когорты не бывало. Кого больше пронял обстрел, говорили о воинстве сидов, вышедших из старых шахт и сметавших доблестных северян дождём из золотых пуль: известно, сиды умеют наколдовать золото, пусть и на время, а брошенное длинной пращой оно бьёт даже сильнее, чем свинец.
Больше всего грели сердца рассказы о том, что билось и многолюдное деметское ополчение, всадники и пехотинцы разом. Свои отличились! Правда, у этих своих было волшебное сидовское оружие, которое пробивает любую броню, но годится лишь на один удар…
Вот один из клановых конников спрашивает, что за тайная холмовая штуковина была у ополченцев, штурмовавших лагерь вотадинов со стороны форта.
— Или, — вполголоса проговорил всадник, — они после удара исчезают, и больше не осталось?
— Как же, была, — усмехаясь, отвечает Янто. — И сейчас есть. Мы почта, у нас ничего не исчезает. Эй, Фланн! Тащись сюда. Люди желают восхититься твоим холмовым оружием, которым ты завалил того вотадина в чешуе.
Один из ополченцев, отставив ремонт округлого щита, ухмыляясь, подошёл поближе и продемонстрировал обычную кирку. Таким в сложенном из прочного камня Старом Холме находилось немного работы.
— И ведь не скажешь же, что совсем врут, — продолжал Янто. — В холмах это всё-таки применяется. Где порода помягче или достаточно небольшой кусочек на образцы отколупать. У легионеров кирок больше, но они оставили инструмент в городе, у них мечи есть. Зря: горнякам-ополченцам это оружие заходит, как лесорубам или плотникам топоры. Кольчуги вообще не замечает! Но, правда, на один удар. Застревает…
Ополченец кивнул.
— Хорошо, что у меня ещё большой нож был. С ним и со щитом не так страшно. А то копьё метнул, чтобы вон того рыжего не проткнули — а я удачно так оказался справа от схватки, потом кирка чуть не пропала. Хорошо, после боя вынули.
Здесь — смеялись.
Зато Эмиру пришлось судить легионера, решившего утаить от товарищей понравившийся меч. Не особо украшенная спата хорошо легла по руке, а ещё у неё была довольно заметная крестовина и проточка под вынесенный вперёд палец — не развитая защита руки, как у Тови, меча августы, но лучше такое удобство и защита, чем никакой.
По закону полагалось меч отобрать, а солдата выпороть. Приговор вполне в пределах полномочий Эмира, но то же чувство, какое заставляло солдат с надеждой смотреть на ушастую императрицу, заставило его вместо этого подойти к вечной августе с докладом. Очень уж хотелось знать, что она решит.
Воин, похоже, предпочёл бы порку. Августы-холмовой он откровенно побаивался и шёл, словно выходил из строя при децимации. Спина деревянная, ноги ватные, лицо каменное.
Сида недовольно дёрнула ухом. Такое решать должен всё-таки центурион! Поняла. Усмехнулась. Оглянулась на настороживших уши, но занимающихся назначенными делами легионеров и ополченцев.
— Проверяешь, насколько я заслуживаю права носить красный плащ и поножи? Ладно, рассужу. Не надо никого пороть. Ещё Гай Цезарь считал хорошее оружие лучшей наградой воину. Если солдат заслужил награду, меч и будет ею. Если только свою долю в добыче — то пусть двойная стоимость будет внесена в сумму общей добычи для раздела за счёт его сбережений.
