Дивед (СИ) - Коваленко Владимир Эдуардович
Тогда и пошла потеха!
Враги внизу мельтешили, слишком одинаковые, чтобы однозначно выделить командиров. Кольчуги оказались надеты лишь у часовых, и остальные тратили драгоценные секунды, чтобы скользнуть в привычный, надёжный доспех, который вот именно от пращи нимало не защищает! Августина отправляла бешено вращающиеся кусочки свинца на всякий блеск кольчуги внизу, отвлекаясь только на то, чтобы перенести на новые цели стрельбу тех, кто лупил по ориентирам, вслепую. Вниз летели стрелы — всё больше охотничьи срезни или вообще тупоносые «ошарашники» для охоты на мелкую птицу — что было в колчанах, то и шло в ход. Всяко не хуже найденной на берегу гальки в качестве снарядов для пращи. Дождь лёгких снарядов тоже не добавлял здоровья обороняющимся, а время от времени то в одного, то в другого защитника лагеря прилетала настоящая пуля.
Звуки снизу доходили чуть приглушённые, точно десяток локтей вверх стоил сотни по равнине. Лязг металла, хруст дерева, треск рвущейся ткани и боевые кличи заглушали для людей предсмертные хрипы и стоны раненых. Августина с её ушами слышала всё — в том числе гудящий звук своих снарядов и вязкий стук в случае удачных попаданий.
Феофила споро подавала за снарядом снаряд, и он тоже уходил вниз — со всей накопленной за два-три оборота пращи силой, к которой прибавлялось кинетическая энергия от падения. Превосходство по высоте-то никто не отменял.
Это не могло продолжаться долго — и потому, что снарядов-то было немного, и потому, что руки стрелков наливались усталостью, но прежде всего потому, что с северной стороны дороги раздался совсем не такой дружный, как у легионеров, но решительный крик:
— Рома!
Августина немедленно откликнулась:
— Стрельбу прекратить!
Всадники слишком подвижны, а движения в хаотичной схватке непредсказуемы. Сида и сама опустила пращу.
— Вовремя, — сказала Феофила и вытерла пот со лба полой плаща. Железным наручем с золотой насечкой, явно отцовским или дедовским, это делать было явно неудобно.
— Да, — согласилась Августина. — Совершенно не хочется объясняться, если кому из наших внизу прилетит «подарок» отсюда.
— Я не о том, — сказала русоволосая мечница. — У нас осталось всего три пули.
— А я совсем пустой, — откликнулся лучник рядом.
— А у меня одна стрела.
— А у меня камней полно.
— А…
Среди докладов о наличии боезапаса вдруг прорвалось беспокойное:
— А как там внизу? Как наши?
Августина ещё раз глянула вниз. Вздохнула, разом облегчённо и обречённо.
— Хорошо внизу. Наши грабят лагерь и снимают доспехи с убитых.
Местные, между прочим, считают процесс — в отличие от благородного, но варварского скотокрадства — не столь возвышенным, зато очень цивилизованным занятием. О снятии доспехов с поверженных врагов писал сам Гомер!
Августина, раз уж вспомнила о добыче, напомнила своему отряду:
— И вам тоже причитается доля…
У римлян застрельщики всегда получали долю, равную с теми, кто сходился с врагом щит в щит. Выходить в бой без щита, а часто и без доспеха — тоже доблесть. Другое дело, что под командой сиды собралась зелёная молодёжь, которой именно поэтому было положено меньше — но и про новобранцев забывать не было принято, хотя их доля была половинной. Подрастут, обучатся, и станут славной поддержкой, какая зачастую и решает, кому лежать обнажённым на поле скорби, а кому делить добычу. Ну и право на полную долю выслужат.
То же, что храбрые мальчики и девчонки сегодня не увидят плоды своих сегодняшних трудов, а добычу получат не в виде окровавленных тряпок, а монетами да, быть может, кольцами — оно и к лучшему.
Рядом раздался неловкий вскрик. Девочка слишком обрадовалась победе, а может, и доле в добыче — народ здесь практичный. Вот только подпрыгивать от радости на неровной местности, да ещё на косогоре, да ночью — плохая идея.
Вот и получилось, что отряд Августины понёс потери уже после боя — пришлось ей «превращаться» из императрицы-полководца в холмовую сиду-целительницу, и как единственной полностью зрячей, вытаскивать неуклюжую пращницу наверх — хорошо, что та сумела раскинуть руки и не покатилась под гору кубарем. Потом вправляла лодыжку.
— Ждите рассвета тут, — сказала Немайн отряду. — никуда не ходить, ничего не делать. Я — вниз. Там могут быть настоящие раненые.
* * *
Чуть больше полусотни двойных шагов вниз и в сторону Холма Пещер — и сида оказалась в бывшем вражеском, а теперь захваченном лагере.
Сунулась к легионерам — пароль, отзыв, доклад. Убитые — один, стрелой почти в упор, когда рогатки растаскивали и отвели щиты. Раненые: есть тяжёлый, нехорошо располосовали бедро. Ногу пока перетянули. Трое лёгких: одному ещё одна тяжёлая стрела, пробив щит, оцарапала руку, но неглубоко. Одному снесли две фаланги на кисти правой руки. Опять же, остался без щита. Одному из деканов — тому самому, что шёл на фланге — слегка распахали руку. Если бы не хорошая чешуя — было бы хуже.
Сам Эмир, верно, после своего «Роома!» внезапно из «ап тридцать имён подряд» оказался Лусием Сигматом. Видимо, предки получили прозвище за то, что очень уж настойчиво объясняли, что они именно Лусии, а не Луции.
Немайн выдохнула. Ничего, с чем она и Анна не могли бы справиться… если повезёт.
Потери конницы и ополчения установить не удалось. Они пришли за животными — они забрали животных и принялись уходить к убежищу. В быстром отряде достаточно опытных скотокрадов, которые умеют ходить по ночным холмам. До убежища не больше пары миль. Доберутся. Если у них были раненые — им помогут там. Анна, как раз, и поможет. Если были убитые — они забрали тела с собой, но Августина очень надеялась, что лёгким силам повезло чуть больше, чем центурии, которая и отвлекла на себя основное внимание.
Сначала Немайн занялась деканом — ему ещё командовать. Кому, как не ей? У сиды глаза, для которых предрассветная тьма — вполне достаточное освещение, а ещё хотя бы понятие о санитарии есть, как и возможность прокалить иглу в огне и использовать вино и уксус как антисептики. Спирта не было: перегонный куб она не построила, вместо этого потратив недолгое пребывание в Моридуне на внедрение бумаги. Её вина, которую Немайн привычно для конструктора звездолётов отодвинула в сторону. Всё сразу сделать нельзя. Случись сейчас что нехорошее с самой Немайн, перегонный куб тёмных веков не отменит, а дешёвая бумага — может. А не отменит, значит, сократит.
Помощник Эмира с удовольствием хватил немного вина из фляги, скорее для ободрения, чем реального обезболивания, и не то, что терпел боль — балагурил, пока сида чистила, промывала и зашивала рану.
— Не очень веселись, — предупредила его Немайн. — Всё обычно, без холмового волшебства. Не моё. Тут я учусь у Анны, не наоборот! И отвар её.
Декан поскрёб здоровой рукой пропотевший за бытность в шлеме затылок.
— Сойдёт, вечная. Анна тоже уверяет, что у неё целительство не главное, но вроде никого не уморила. Да и царапин на правой руке у меня немало.
Немайн кивнула.
Правая рука высовывается из-за щита, чтобы нанести удар. Чешуя — куда лучше, чем короткая центурионская кольчуга, но прикрывает руку не так хорошо, как кольчатая маника. Воину повезло, что не остался без кисти.
Закончила шить. Наложила повязку.
Вздохнула.
Пора было заняться тяжёлым. Остальных и без неё промоют отваром трав, который выдала Анна, перевяжут.
А ещё сида видела реакцию солдат. Они-то знали, что вечная августа с её глазищами видит ночью как днём — ну, если есть хотя бы звёзды. И всё-таки темнота вокруг обманывала, убеждала — никто не рассмотрит выражения их лиц.
И на суровых лицах легионеров читалась та же отчаянная надежда, что звучала в кличе: «Рома!».
Может, неудачи империи закончились? Может, закончится бесконечное безвременье и начнётся нормальный имперский мир — совсем, впрочем не исключающий небольшую заварушку на далёкой границе, в которой можно заработать славу и взять добрые трофеи?
