Дивед (СИ) - Коваленко Владимир Эдуардович
Можно понять, почему книжные и игровые лунные эльфы старались веселиться и изо всех сил избегать сильных отрицательных впечатлений. С ума же можно сойти, пересматривая всё это в грёзах!
Августина-Немайн опять и опять сталкивалась с этим свойством, подсовывающим неприятные сцены из грёзы в грёзу, хотя в прошлый раз она их безжалостно удаляла. Вот зачем ей помнить, как девочке из двадцать первого века первый раз в жизни поставили тройку? Незаслуженно, просто для того, чтобы продемонстрировать бережёному домашнему ребёнку несправедливость мира. Она это запомнила… и до чего же прочно!
При этом восприятие окружающего мира не отключается полностью. Можно слышать, как негромко плещет весло, гоня вперёд барку. Ощущать свежесть близкой воды. Видеть тёмные, прикрытые кустами и деревьями контуры берегов. Чувствовать, как на шею — как ни кутай, чуть-чуть открыта — садится комар. И падает, дохлый.
Ещё одна особенность лунных эльфов. То ли побочный эффект от чего-то другого, то ли подделка под работу эволюции. Существу с голой кожей очень неуютно гулять под луной по комариным местам, если оно не живой фумигатор. Немайн пока не знает, какой механизм задействовали её создатели. Инсектицид в поте? Особый состав верхнего слоя кожи?
Это же означает, что впредь придётся реже трогать других людей руками. Бывают же аллергики! Неловкий жест, и ни в чём не повинный человек умирает от отёка Квинке. Не закричат ли про злое колдовство? То ли её саму объявят ведьмой, то ли тем, у кого выяснится непереносимость, не поздоровится. Как это — непереносимость римской императрицы? Что это? Печать греха? Или форма оскорбления величия?
Перчатки становились абсолютной необходимостью…
Немайн улыбалась сквозь грёзу.
Она не убрала воспоминание о «тройке». Способность держать удар ей нужна. А ещё больше — вера в то, что найдутся люди, которые поддержат. Подруги — у неё тогда даже завелась новая, из защитниц справедливости. Семья, которой очень не понравилось, что их дочь и сестру форматируют под невесть какой формат без консультации с родителями.
Сколько их потом в жизни встретилось, таких «формовщиков»! Тех, кто просто гнул всех встречных под своё удобство, тех, кто отрабатывал социальный заказ, тех, кто нацелился на неё лично, как на заготовку для чего-то нужного.
Человека, которому она позволила бы поправить себя, чтобы ужиться с ним на годы, так и не нашлось до того, как…
Память вновь показала взрыв ракеты. На этот раз — не тот, при котором её облучило, а далёкий и безопасный, даже ожидаемый, уже за границами атмосферы. Красивый, но сида выбрала для него забвение, надеясь, что из-под записанной памяти — которая всё равно воспринимается как своя — вылезет ещё один кусочек жизни её-Августины.
Повезло. Остаток пути, пока барка осторожно пробиралась к Луэнцину, а водник на корме старался толкать её веслом совсем бесшумно, Августина провела со своей семьёй из этого времени, причём до того, как родители рассорились. Мама сочиняла отцу очередную речь, а тот, ненадолго отвлекшись от государственных хлопот и военных тревог, учил дочерей играть в римские шашки-латрункули. И Немайн нынешняя вместе с собой прошлой училась игре заново…
— Ты слишком балуешь их бесполезными развлечениями, — заметила тогда Мартина, прекратив покусывать широкий кончик стилуса, которым вымарывала из почти готовой речи излишние длинноты.
— Я и так редко нахожу для них время, — откликнулся Ираклий. Ещё бритый, ещё здоровый, ещё верящий в себя и в страну… Сделал ход.
Вокруг походного шатра склонялись над водой деревья, которых не увидишь в персидском походе, стрекотали сверчки, и лёгкий ветер холодил лицо и пытался вытащить волоски из медной косы сиды, видящей сразу два времени. Они ещё и бежали с разной скоростью, и отец успел сыграть партию с младшей дочерью, пока вне сна весло лениво провернулось раза два…
Барка слегка качнулась в развороте. Мягко чиркнула бортом о пристань, над которой возвышались вал и стена Луэнцина. Добрались.
Пришлось Августине пробуждаться. Усилием воли она растворила грёзу — вместе с понимающей улыбкой матери и весёлым смехом отца. Не стёрла, просто вышла из былого в настоящее.
Догрезит она на обратном пути — только что ей покажет память?
* * *
Стены не подходили вплотную к воде, гости города должны были высадиться и показать себя — в том числе и лучникам на привратной башне — а скорее, просто полукруглом выступе стены. Звёздный свет позволил Августине рассмотреть подробности, которых она ясным днём не заметила — впрочем, днём-то она въезжала и выезжала через южные ворота, которые были выстроены, как и большая часть укреплений, ещё при Юлии Фронтине.
Зато пристань контролировало новое укрепление, которое так и тянуло назвать ронделью: полукруглая форма, выступающая вперёд, горжа открытая. Наверху даже артиллерия стоит — видно воздетый кверху хвост небольшого онагра. Большие глаза Августины рассмотрели и то, что укрепление насыпное, и, в отличие от сложенных из хорошей глины основных валов, из вездесущей тут пустой породы. В каменной облицовке узнавались фрагменты колонн, стенных блоков, даже надгробные плиты!
Не так давно кто-то лихорадочно усиливал защиту города со стороны реки. След великого мятежа в четвёртом веке от Рождества Христова? Результат гражданской войны в Британии в пятом? Защита от набегов с севера в шестом? Совсем свежей башня не выглядела.
Пароль. Отзыв. Сверху спустили лестницу: ворота завалены.
Комендант Луэнцина, центурион-принцип Григорий Макдара, Августине понравился. Прежде всего потому, что не пялился на уши и императорскую печать, зато заметил центурионскую и перво-наперво выдал ей нормальные поножи. Простые казённые, безразмерные, из нескольких вертикальных железных пластин, совершенно не римского вида. Судя по всему, удобную и удивительно технологичную вещь фабрика Моридуна слизала с саксонских трофеев. Правда, составленное из крохотных точек клеймо фабрики означало совсем иную прочность. Саксы неплохие кузнецы, но в кустарных условиях нагартовку не сделаешь.
Макдара, глядя, как девчонка-августа безропотно возится с ремешками-завязками, чуток оттаял.
— Я понимаю, отпуск, — буркнул уже не столь сурово. — Но, взялась носить звание — соответствуй.
Был прав, потому августа кивнула и продолжила подгонять обновку под свой размер.
— А план у тебя годный, — продолжил между тем комендант. — Видно, что хороший полководец учил. Одна поправка на местный характер: женщин и детей из убежища нужно перевозить не вниз по реке, а сюда, в форт. Ближе, за ночь и утро успеем. Зато ополчение на стенах насмерть встанет — и это значит, что регулярную центурию мы можем и должны вывести в поле. Если удастся расчехвостить северянам комитат до того, как подтянется их пехота — выйдет куда как славно. Воевать с врагом, у которого толком нет конницы — считай, вдвое легче.
Августина задумалась. Припомнила старинный совет Макиавелли.
— Нужно сжечь предместья. Иначе та самая пехота может использовать их как источник материалов для осады.
Макдара покачал головой.
— Нельзя. Полезно, но, пойми: люди не простят. Наше дело защищать, а не разорять своих. Вот если бы это сделали враги — вышло бы годно.
Сида кивнула. Она и сама приказала бросить по хуторам медлительную скотину, прекрасно понимая, что в итоге мясо достанется — и досталось! — врагу. Тем не менее, все надеются, что уж их-то скотинку свои отобьют. Коров уж точно: их будут пытаться угнать, для съедания на месте есть куры и свиньи, которых налётчикам прихватить с собой куда трудней.
Важней было то, что Макдара был способен смотреть дальше чисто военной целесообразности. Перерос человек должность центуриона! Клотен, похоже, тоже это понимает: вот, продвинул хотя бы до коменданта города, добавив к военной власти щепотку гражданской, раз уж обе более высокие центурионские должности в легионе заняты.
