Дивед (СИ) - Коваленко Владимир Эдуардович
— Метрополии — звери прожорливые. Моридун проглотил восемь городов, и не подавился! — почти восхищённо вещала сида. С Эйлет и Анной она давно позволяет себе сложные слова, которые прячет от остальных. Знает — поймут. — Вента Силуров выжила потому, что там была администрация области и епископская кафедра. Город Легиона — понятно, армия всегда подкармливает поселения вокруг. А больше… Даже довольно крупный порт, Лугор, не уцелел: оказался слишком далеко от Моридуна, чтобы стать его морскими воротами, а ни для чего другого он, в общем-то и не был нужен. Сейчас там маленькая рыбацкая деревня, и даже не бриттская, а гаэльская. Видимо, пришли на пустое место. То же и Лланелли — рыбацкий порт и местная торговля, и больше ему не вырасти — если не найдёт нужное Моридуну ремесло, которым заниматься можно только там…
Пересказывать всё это до полусмерти перепуганным людям, даже подобрав слова попроще — без толку.
Хотелось сунуть свёрнутую в трубочку грамоту с золотой буллой под мышку, и, демонстрируя нашивки имперского агента, достать блокнот из связанных навощённых табличек. Ведь следует переписать имена тех, кто препятствует выполнению приказов Защитника и императрицы, не так ли?
Не позволила себе. Не нужны ей недоброжелатели в тылу.
Решительно кивнула.
— Да, ваш город действительно важен. Увы, у центурии приказ. Чтобы помочь вам поддерживать порядок, я не буду забирать с собой всадников из дорожных патрулей. Они хорошие бойцы, и помогут вам защитить город, если к нему прорвётся какая-нибудь часть налётчиков.
Вот тут было уместно сверкнуть императорской печатью. Так, чтобы забыли, что городу попросту оставляют то, что у него и так есть. Кто-то, может, сумеет рассмотреть и завуалированную угрозу: будете мешать, дорожную стражу заберу. Вигилов она увести не может, а дорожников — ещё как!
На деле-то, мочь — может, а сметь — не смеет. Связь и хотя бы сравнительная безопасность дорог предельно важны. Без них область развалится на изолированные города и долины, а войско — на отряды, ведущие каждый свою войну.
Теперь оставалось ждать утра, и постараться восстановить силы за короткую летнюю ночь. Заснуть, заглушив мысли о том, что из-за этой ночёвки может и опоздать… и что именно этот, собственный просчёт заставляет её так жестоко судить местных управителей. С другой стороны, они ведь и правда, пытались сорвать армейскую операцию, погубить соседей, да и, чуть попозже, себя. От испуга. Она ворочалась среди простыней и подушек — мягких, а мысли приходили жёсткие. О том, что нехватка мужества и чувства долга делает все прочие добродетели бессмысленными — страх обратит их в противоположности, а хороших, полезных людей — почти во врагов. О том, как этого избежать, и не лучше ли будет городскую администрацию назначать из тех, кто доказал личную храбрость, а не выбирать? Подумалось даже: может, все беды империи оттого, что слишком уж сильно в ней развито местное самоуправление?
Постель была свежей и мягкой, но явившаяся на смену беспокойным мыслям дремота оказалась жёсткой, как конопляная мешковина.
* * *
Рассвет привычно перекрасил тёмно-рыжие черепичные крыши в багряницу, и на сей раз застал всё ещё сонный Красный Город врасплох: те, кто всю ночь подыскивал слова, которые заставили бы вожделенную центурию остаться, сейчас просыпались от звуков рожков и туб.
Эйлет подняли заранее, затемно: пусть она и сестра-воительница, но тут, какой-никакой, город. Девушке нужно выглядеть хорошо, хотя бы и для того, чтобы украсить собой выступающее войско. Те, кто прибежали искать её в покоях почтовой станции, застали в буквальном смысле конский топот.
У южных ворот лагерь исчез, спрятался в повозках обоза — по наставлениям, одна четырёхколёсная упряжка на пятерых стрелков. Отдельно шли десять вьючных лошадей с общим хозяйством, которое не распределить по десяткам — каждый из которых состоял из восьми человек. Так восемьдесят человек боевого состава вместе с ездовыми и коноводами оказывались сотней.
В давние времена Республики боевой состав был ещё меньше — так и личных рабов и прислуги у солдат было больше, и на шесть десятков легионеров приходилось, скорее всего, больше четырёх десятков нестроевых.
Трубачи дули в свои инструменты искренне и старательно: ради этой службы они освобождены от лагерных работ. Впрочем, на этих трубах особо сложной мелодии не выведешь. Для подъёма духа существует совсем другой инструмент.
Волынка, разумеется.
Вот она и выла что-то довольно бодрое и даже воинственное. Центурия строилась. Копыта лупили железными башмаками по брусчатке, ржание перекликающихся лошадей тонуло в лязге колёс гружёных повозок, куда более тяжёлых, чем стандартные почтовые. Спереди — дозор, при прохождении по городу он прикрывает командование центурии и её значок от любых неожиданностей, что могут прилететь в лоб. Спину прикрывает обоз.
Шлемы, вне опасности, подвешены у сёдел. Продольные гребни, ряд заклёпок вдоль основы-обруча, стрелки, прикрывающие лицо, нащёчники и назатыльники с прикрытыми сочленениями — их не срубить удачным ударом. Почти все — продукция моридунской фабрики. Украшений почти нет — разве у тех воинов, кто носит дедовскую броню. Бывали жирные годы, бывала и любовь к золочению шлемов и украшению их фальшивыми самоцветами из франкского стекла. Надёжная защита, но шлем Августины лучше! Хотя бы потому, что большой козырёк позволяет ей укрыть от стрел всё лицо, просто склонив голову.
Увы, даже если фабрика вскоре перейдёт на новую модель, которую Августина зовёт бургиньотом, пройдут годы, прежде чем все перейдут на новую модель. Шлем штука дорогая, а нынешние, всё-таки, тоже хороши.
Гарет опирает на стремя древко значка — золочёный лавровый венок увит настоящими шёлковыми лентами, на каждой вышито название одержанной победы. Их больше двух десятков, и посверкивающий в рассветных лучах значок сам кажется маленьким лохматым солнышком.
К сигниферу и тессерарию Эйлет пристраивается слева, сбоку и на полкорпуса позади. Она может быть выше чином, но старшие командиры в центурии они — до тех пор, пока Августина не объявит о выходе из отпуска.
Пора трогаться, но сначала Гарет чуть поднимает значок и возглашает:
— Мы римляне!
— С нами Бог! — откликается строй. Дружно и, кажется, искренне.
— Мы римляне! — повторяет Гарет громче.
— С нами Бог! — орут легионеры. И Эйлет, на сей раз, тоже.
— Мы римляне! — Гарет буквально рвёт глотку.
— С нами Бог! — центурия звучит как единое существо. Эйлет чувствует, словно у неё — две сотни рук, две сотни глаз и восемь десятков стреломётов, готовых жалить врага — сквозь землю, дерево, броню, тела стоящих впереди — прямо в сердце.
И кажется, отряд сам себе отдаёт команду на начало марша, пусть и голосом Гарета, а ещё гудением туб и короткими криками рожков.
Двинулись!
Главное — чтобы впереди оставалось, к кому спешить.
Глава 11
НОЧНАЯ РАБОТА
Но мечта, что сном жила,
Днем ли, ночью ли ушла,
Как виденье ли, как свет,
Что мне в том, — ее уж _нет_.
Все, что зрится, мнится мне,
Все есть только сон во сне.
Эдгар Аллан По
(перевод Константина Бальмонта)
Эльфийская грёза — не сон. Это принудительная, биологически прошитая потребность в исповеди перед собой. Сознание не может выбрать, какие воспоминания мозг сочтёт нужным упорядочить. Про управление сном и речи не идёт — сознание остаётся лишь зрителем записи, от которой невозможно отвернуться или хотя бы закрыть глаза. С другой стороны, то, что не нужно или очень не по нутру, после просмотра можно вычистить навсегда, освобождая нейроны для новой памяти о долгой-долгой эльфийской жизни.
Ограничения на продолжительность жизни у лунных эльфов не столько физические, сколько психические, и тут нужна правильная работа с собственной памятью. Например, чтобы забыть то, что сильно врезалось в память, понадобится не один сеанс. Такие вещи мозг, для верности, записывает в себя несколько раз. Если не повезёт — несколько десятков раз.
