Дивед (СИ) - Коваленко Владимир Эдуардович
Оставалась надежда, что командир гарнизона достаточно твёрд.
— Никогда не думал, что об этом доведётся пожалеть, — сказал Янто, — но центурион-принцепс, комендант форта очень хороший человек, и достаточно жёсток, чтобы быть и хорошим центурионом. Но… в составе легиона. Если сейчас горожане упадут ему в ноги и будут просить пожертвовать жизнью и честью ради их родичей…
После прямого нарушения должностной инструкции ему останется только по-римски покончить с собой или по-христиански смиренно ждать позорящего наказания. Скорее всего — мучительной казни.
— А опцион?
По-императорски звучащее звание принцепса означало командира второй по силе и статусу центурии в первой когорте… а младшая вексилляция Второго Августова именно по штату первой когорты развёрнута и была, хотя значок ей достался от шестой. Так что центурии-«сотни» в ней были сдвоенные. Сто шестьдесят человек по штату и около ста восьмидесяти на деле, считая сражающихся слуг и внештатных кандидатов в легионеры. Опцион же был заместителем, которого центурион выбирал себе сам.
— Опцион будет выполнять приказ командира.
Короткое размышление.
Немайн не хотелось делать то, что она собиралась натворить. Едва ли не с надеждой на отрицательный ответ она переспросила:
— А принцепс? Он будет выполнять приказ? Не запылённую инструкцию, а свежий письменный приказ с ещё горячей после оттиска золотой печатью?
Эйлет прижала ко рту ладонь — и полезла во вьюк за щипцами для формирования печати. Анна весело улыбнулась, поймала брошенный ей золотой и сунула его в пламя сигнального костра — греться, чтобы размяк. Непосвящённые, которые знали ушастую девицу всего лишь как холмовую сиду Флавию Немайн, пусть и с золотым кольцом центуриона на пальце, смотрели на неё с недоумением.
Сверхштатный центурион не может отдавать приказы командиру гарнизона совсем не заштатной крепости. Только не у всякого сверхштатного центуриона на шее таится золотая печатка с рубиновой камеей. Которая, вложенное в те самые щипцы, превращает их в государственную печать Империи.
* * *
Внизу дело ещё не решилось. Осаждённые затравленно торговались — командир форта предложил в качестве выкупа за заложников казну города и почтовой станции, а заодно весь золотой песок, что нарыли вольные старатели и все опалы, сердолики и сарды, найденные в холмах после прошлой отправки ценностей в столицу. Ненасытные сердца северных налётчиков заколебались. Большинство пришло за добычей, и немного живого золота и каменьев, с которыми легко уйти, казались им более верным делом, чем гружёные крицами — сырьём для оружейников Кередигиона — и шахтным оборудованием телеги.
Им ведь, так и так, уходить от удара возмездия — и вариант, когда крови, в общем-то, не пролилось, да и с зажиревших соседей снята лишь драгоценная шерсть, но никак не шкура, многих вполне устраивал. Защитник Диведа и префект Второго Августова и после такого, конечно, устроит карательный поход. Так не в первый раз. Всё известно наперёд — Защитник угонит сотню голов скота, предаст огню наблюдательные заставы, обстреляет форт — тот, что принадлежит вотадинам и прикрывает их броды и их часть Агриколовой Военной дороги.
«Накажет» — да и уйдёт восвояси.
Выкуп за полон — это всё ещё пограничное молодечество, а не война насмерть. А то, что командир форта предлагает выкуп, который заведомо дороже любого ущерба при ответном набеге — это, право, проблемы старшего центуриона. Пусть с ним правитель Моридуна и разбирается.
Наверху Немайн — или, точней, вечная августа Августина-Ираклия — наспех черкала приказ, подложив под лист пергамента навощённую дощечку. Эйлет, привычная к таким делам по почтовой службе, возилась с будущей печатью. Анна, хихикая, выдёргивала лебединые перья из любимой августининой шапочки. Та повернула голову, посмотрела, как перевитой шёлковой лентой набивной валик ощипывают от лебяжьих перьев, словно курицу.
— Портишь хорошую вещь, — заметила она, не отрываясь от суровых и торжественных строчек, которые следовало вывести если не золотыми чернилами — их не было — так хоть правильным унциалом походной канцелярии императора Ираклия.
— И делаю правильную вещь, — откликнулась ученица. — Белые перья — правильный плюмаж для высшего начальства, да и держатель у тебя на шлеме, уж прости, точно не под гребень с «щёткой» из конского волоса. Если уж ты решилась открыть себя миру, так сделай это красиво.
— А куда мне деваться? За этим мостом единственный доступный мне горнопромышленный район.
Августина подумала и прибавила:
— Потеряем — на мир опустится тьма. Лет на восемьсот. Так и будут называть: «Тёмные века».
— Пророчествуешь?
— Так это… Демонов для ворожбы не призываю. Вне храма, с покрытой головой. Так, согласно апостолу Павлу, можно.
Наконец, щипцы сжали раскалённую монету, последнее перо оказалось прилажено к шлему — а враги всё не решались ступить на мост. Комендант тянул время. Надеялся на чудо? Будет ему чудо! Анна подняла копьё с привычным уже флажком — и только сейчас обратила внимание на то, что должна была заметить давным-давно.
Верно, что христограмму на щитах рисуют многие воины-христиане, иные — в приказном порядке, иные, наоборот, нарушая установленную для их части единообразную окраску. Знак примелькался, потускнел, вышел из моды — многочисленные поражения доказали, что одного изображения монограммы Христа недостаточно чтобы «сим побеждать».
Анна как-то позабыла, почему хи-ро не украшает знамёна, да и свой флажок на копье как знамя и не воспринимала. Зато теперь… Золочёное серебро на алом фоне блеснуло новым блеском, обещанием славы.
Она вскинула его вверх, позволяя ветерку играть с лёгким полотнищем. Спросила:
— Это у меня выходит что, лабарум? Штандарт равноапостольного Константина?
Августина совершенно серьёзно кивнула.
— Он самый. Только теперь он мой.
Мгновение помолчала и поправилась:
— Наш.
* * *
За валами Луэнцина весело бесилась вражеская конница. Не просто знакомые клановые рожи с той стороны, что регулярно заявлялись за привычной добычей. Это тоже были, ни одной забубённой головушки, что ещё не разбита, не отсутствовало. Плащи, лошади, рисунки на щитах позволяли опознать почти всё отребье с границы.
Было и немало незнакомцев — верно, тех, кто обычно жил хозяйством и охотой и в набеги не хаживал.
Главное — среди весельчаков-налётчиков выделялась, как старые волки среди молодых да слегка заматеревших, сотня королевского комитата. Не золочёными шлемами и сапогами, не алыми плащами поверх доспеха, не значком-драконом даже — порядком. Именно они не позволили ошалевшим от удачи клановым всадникам поделить оставшееся в домах барахло, взять выкуп за полон — а прямо на месте, зачем время тянуть? — и бежать, бежать с земли легиона за реку Тейфи.
Эти не гарцевали вдоль валов, выкрикивая обидное.
Эти собрали всех горожан, кто не успел укрыться в цитадели, и теперь выстраивали перед её двойными рвами. Показывали родичей и соседей, которые вот-вот умрут — если, конечно, форт не пропустит основные силы кередигионцев через мост. К холмам и скрытым в них шахтам, над которыми почему-то никак не поднимется дымный столб тревоги.
Самое страшное, люди тут, внутри, начали узнавать заложников, и это касалось не только горожан. Центуриону пришлось смотреть, как его солдаты стискивали кулаки и зубы, на лицах ярость мешалась с растерянностью. У кого в городе зазноба, а то и невеста. К кому семья приехала — форт же, и целых две центурии гарнизона. Надёжно, безопасно, почти Моридун! А были ещё друзья, хорошие знакомые, просто люди, которых солдаты готовились защищать, встав между ними и врагами.
Но что делать, когда дело обернулось вот так?
Старший из двух командиров, смотревших сейчас на вражескую конницу со стен форта, центурион-принцепс Григорий Флавий Макдара, исторических книг не читал вовсе — зато историю своего легиона изучал изустно, от старших товарищей. Сперва то, что в юного рекрута вместе с простейшими ударами меча вбивал виноградной палкой кампидоктор, потом то, что доводил до своего помощника пожилой центурион. Потом — слушал рассказы в претории и при дворе Защитника — в Диведе центурион — это фигура! Их на всё маленькое государство должно было быть ровно шесть — пятеро в легионной пехоте и один в легионной же коннице. Слишком малое число, от которого спасли сверхштатные должности — с ними стало десять. Всё равно немного, и среди этих избранных есть те, кто старше. В организованной на манер первой когорты старых легионов вексилляции оставалось прежнее деление на гастатов, принципов и пилов, и карьерный рост от второго гастата до примипила, который и командует вексилляцией в деле. Макдара в этой табели был вторым после примипила — что немало говорит о важности Луэнцина.
