Дивед (СИ) - Коваленко Владимир Эдуардович
— Рыбу развести не получится, — заметила Анна. — В таких, хм, озёрах, всё дохнет.
Улыбка Августины расплылась шире, уши чуть опустились, зрачки, и без того крохотные, сжались в точки.
— Мне нужна не рыба, — весело и как-то торжественно провозгласила она, — а то, от чего она дохнет. Я-то думала, придётся специально ставить ванны, забивать сланцем, ждать годы… А тут всё готовое. Бери, выпаривай.
— И что будет? — спросила Анна, с сомнением разглядывая неприятный провал. Она всё-таки светлая волшебница… а сиду, будь она сколько угодно римлянка, тянет к тёмной и вонючей хтонической дряни.
— Железный купорос будет. Через него — купоросное масло будет, — сообщила та. — Олеум. А через него…
Замолчала. Подёргала ушами. Признала:
— Не знаю, как сказать. Много что.
* * *
Обедать решили рано: пища земная была, безусловно, заслужена. Приятное — вкушение запасов из вьюков — совместили с полезным — осмотром гидравлических систем шахт и городка. Акведуки тянули блестящие водяные нити с обеих сторон холма, одна — сбегала к Луэнцину. Другие разносили поток по цистернам, от которых приводились молоты, заполнялись бассейны, в которых разделяли размолотую в песок руду и пустую породу. Всё было старенькое, чинёное, но живое. Сейчас мощности, созданные для работы с золотом, возились с далеко не таким доходным свинцом, пытались выделить из него как можно больше серебра, обогащали железную руду — прежде чем отправить всё наработанное в стоящие вокруг Красного Города сыродутные печи. Там выплавят крицы и свинцовые слитки — и отправят уже в Моридун, к его вагранкам. Туда же отвезут попутно обнаруженные или скупленные у старателей опалы, сердолики и сарды. Не забудут и крупные и красивые кристаллы кварца — в столице их превратят в то, что достойно называться горным хрусталём.
Чуть поодаль на дозорной вышке скучала пара местных «лимитанов» — граница должна быть чем-то прикрыта, кроме центурии принципов в Луэнцине, даже если у них изрядно сверхштатных. К тому же здешним деметским кланам, в отличие от западных, принято доверять. В застаревшей гражданской войне они когда-то выбрали правильную сторону.
Сама вышка была новостроем из свежеошкуренных сосновых брёвен, которые не успели потемнеть, впитав дожди и тревоги пограничного края. Фигурки наверху привычно пялились на северо-восток — с сторону брода и более опасного наблюдательного поста. А ну как взлетит в небо тревожный столб дыма? Стратегема Фронтина — хорошо, но бдительности терять не стоит. За рекой пограничье и соседи, что тянут всё, что влезает во вьюк и угоняют всё, у чего есть ноги.
— Впрочем, на выкуп могут рассчитывать лишь те, у кого нет ирландского акцента, — сообщил уже известное Янто. Покосился на сиду. У неё, с сугубо ирландским именем, акцента в местной речи не было, вот только говорить она предпочитала на латыни.
Об этом Эйлет и спросила.
— Что будут делать с теми, кто не знает местного? Если есть возможность возиться — заберут с собой на север, да там и поспрашивают, нельзя ли получить с человека какой выгоды: выкуп содрать побольше или к какой работе приставить. Нет, так на месте зарежут, скорее всего. Могут и отпустить. Нет у них указаний от короля, как себя в таком случае вести, каждый налётчик решает сам. Опять же, иные купцы приграничные земли проходят без особых хлопот. Приплачивают кланам на обеих сторонах и идут ровнёхонько по Агриколовой Военной. Армии их не трогают, только пошлину берут. На словах-то тут мир…
Августина кивала. Уши её торчали прямо, довёрнутые чуть вниз — вид сразу расслабленный и внимательный. Она попросту впитывала в себя пейзаж внизу.
— Странно, что ты так погружена в созерцание этих мест, — заметила Кларита Юлия. Она как раз устроилась на траве — внимательно осмотрев её на предмет отсутствия муравьёв и других неприятных букашек.
— Я могу понять любование полями, да и «дикой» природой тоже. Но это…
Она обвела руками «оспины» карьеров, «слёзы» бассейнов, «шрамы» каналов и акведуков. Присыпанные пустой породой дорожки, по которым низкорослые крепкие пони таскали тележки, пустые или гружёные.
Августина покачала головой.
— Ты просто не понимаешь, как на самом деле хороша ухоженная индустриальная инфраструктура! У этой — своё, особое очарование налаженного сотни лет назад дела, которое с тех пор только набиралось целесообразности, окатывало прежде острые углы, достигало лучшего приспособления к каждому новому веку. Полёт птиц над морем? Танец теней в лесу? Колыхание пшеничного поля или цветение садов? Чем они лучше-то, чем бег повозок, течение воды в акведуке, ворочающиеся на крышах флюгеры или даже рождение облаков из дымов плавильных печей? Они тоже красивы, если ухожены и целесообразны, и уродливы, лишь если заброшены или поставлены не там.
Стало ясно: где Кларита видит болячку, Августина видит украшение — фалар, фибулу, серёжку, вышитую ленту…
— Вижу, ты не больно-то ценишь воспеваемую греками естественность.
— Я… римлянка, — сообщила Августина после крохотной заминки. — Для меня естественны прежде всего люди, и то, что они сотворили, руками ли, разумом ли. Это и бывает красиво! Скажи, был бы красив подземный хрусталь, если бы мы не притащили во тьму шахты фонари? И поверь, если мы принесём свет получше, кварцевые жилы не останутся в долгу.
Обедали скромно: что такое свиной окорок и кувшин вина на шестерых? Добавьте хорошо пропечённые хлебцы с натёртой чесноком коркой, и получится трапеза идеальная как раз для вершины холма — чтобы ветер относил прочь лишние запахи, мешающие беседе.
Августина, впрочем, насытилась быстро, и привычно села на пятки — помолиться. В той же позе, что в храме Моридуна. Эйлет даже украдкой глянула на небо: не расписали ли его ликом Спасителя? Но в синем поле бродили только стожки невесомых летних облаков.
Ей нужен был час спокойствия, хорошо если чуть больше. Отношение правителя с Богом — штука труднопостижимая, даже если это всего-навсего — свергнутая соправительница отца, которая настоящей власти и не имела никогда. Даже если это та, кого божественная воля коснулась краешком, вытащив из могилы и преобразив из обычной человеческой девицы в её нынешнее ушастое, глазастое и молящееся в середине каждого дня состояние.
* * *
Часа Августине не дали. Солнце не успело повернуть на закат, а вокруг города вдали началась суета. С вершины холма это смотрелось как беготня в потревоженном муравейнике. Слишком неупорядоченная, слишком заполошная для того, чтобы быть штатной. Эйлет с удивлением поймала себя на мысли, что буквально видит и ощущает неправильность суеты внизу. Что-то случилось.
— Немайн, — обратилась она к сиде-августе по «внешнему» имени. — Возвращайся к нам. Творится нехорошее.
Спутники принялись собирать вьюки.
Апр заметил:
— Ничего слишком «нехорошего»: башня не подаёт дымового сигнала. Я пойду, спрошу, не видно ли им чего.
— Не стоит одному-то… — сказала Анна, подхватывая с земли длинное копьё.
— Шлем надень. И я с тобой тоже прогуляюсь. — заметил Янто. Вздохнул. — Совсем молодёжь книг не читает, особенно парни.
Эйлет фыркнула. Она вот, читала. Она даже успела кое-что повидать и кое-что натворить сама. Да у неё даже руки не трясутся! Только сердце всё равно провалилось куда-то в живот. И сида всё молится…
— Майни, — взмолилась она. — Очнись!
В ответ получила дёрнувшимся ухом по носу. Чихнула. Оглянулась на город. К нему подлетала серая от железа, пёстрая от разноцветных плащей и разных лошадиных мастей лента чужой конницы. Над всадниками парил штандарт-дракон, но свои с севера не подходят!
Кередигион.
Она повернулась к сторожевой башне, уже слыша предупреждающий крик Клариты и сразу за ним — короткий шелест стрелы, за ним, немедля — другой. Янто, зло ощерившись, бежал вперёд со стрелой торчащей из самого сердца. Катилась по земле волшебница и ученица, то есть приёмная родственница, императрицы. Апр уже дорвался до лестницы, вот только он один, а та устроена неудобно для тех, кто штурмует.
