Дивед (СИ) - Коваленко Владимир Эдуардович
Внизу, у города, злыми осами мельтешили в воздухе стрелы и враг прорубался сквозь палисад предместья. Люди-муравьи бежали к цитадели, бывшему римскому форту, но становилось понятно: то ли ворота закроют раньше, то ли враг и туда ворвётся изгоном.
Это было уже не просто нехорошо. Это было даже не плохо. Это была полная катастрофа…
Тут Августина-Немайн моргнула и вскочила на ноги.
Глава 8
ЛАБАРУМ
Но попробуй оскаль свои зубы враг —
И забьются под ветром знамёна славы!
И опять будет все непременно так:
Это снова и гнев, и стальной кулак,
Это снова твердыня родной державы!
Эдуард Асадов
Она смахнула с глаз привычную уже эльфийскую грёзу — то, что заменяет длинноухому народу сон. Мгновение потребовалось, чтобы сообразить — кто она, где, что происходит. Сознание cпросонья привычно путалось, пыталось понять, кому оно, собственно, принадлежит. Записанная в иное тело память уверяла, что — учёной и конструктору из века двадцать первого — которая пережила смертельную болезнь. Грёза позволяла стирать ненужные, незначащие кусочки этой памяти — из-под них поднимались неясная, точно сон, жизнь восточно-римской императрицы — свергнутой и уморённой в темнице — только вот назло врагам снова живой! Ощущения — через которые проснувшаяся видела реальность — принадлежали вообще существу вымышленному, но воссозданному на основе тела августы и разума конструктора.
Снаружи миг недоумения занял меньше времени, чем понадобилось ушастой холмовой, чтобы вскочить на ноги. Августина Флавия Ираклия Немайн — она теперь всё это вместе, хотя сильно отличается от каждой своей ипостаси, взятой по отдельности. Синтез.
Раздумывать было некогда — зато манера носить пращу в рукаве оказалась кстати, не пришлось разматывать с пояса. Дистанция — вздорная. Бессознательные инстинкты лунной эльфийки легко приняли на себя баллистические вычисления, и первая пуля ушла в полёт до того, как праща совершила полный оборот над головой. Немайн даже знала — чувствовала, как довернуть руку и когда выпустить снаряд, чтобы он пошёл не просто «куда-то туда», а точно в цель. Ветер? Снос? Не для свинцового снаряда на тридцати шагах. Наверху вышки даже не стукнуло — хлюпнуло, а ещё удар сердца спустя раздался заполошный вой — на площадку ворвался Флавий Апр. Несмотря на всю кельтскую кровь, молодой воин был настоящим квиритом: яростным как вепрь, но одновременно хладнокровным, как гадюка. Когда стрелки, что нацелились на последний пролёт лестницы, услышали смерть товарища, что прикрывал подходы к башне, у них дрогнули руки — меньше, чем на удар сердца. Апру хватило. Бросок-прыжок вперёд и вверх. Спата, подобранная по руке. Римская легионная школа боя, рассчитанная на тесноту плотного строя, которая, казалось бы, не особо и нужна патрулирующему дороги кавалеристу… Лезвие меча кромсало пальцы, отсекало кисти, острие вонзалось в шеи и лица.
Апр дрался, как учил кампидоктор — пустить кровь неважно, убить — неважно, нужно лишить возможности воевать. Добить — можно и нужно, но потом. Только когда перед молодым воином остался последний стоящий на ногах противник, что тщетно пытался выхватить кинжал окровавленными обрубками пальцев, Фергал Флавий Апр вспомнил о своём гордом гойдельском имени и непрактично, зато эпично вышвырнул врага со смотровой площадки вниз, на укрытую мягкой травой смертельно твёрдую землю.
Обернулся, чтобы дорезать подранков, но обнаружил вместо стонов и попыток то ли бежать, то ли всё-таки подороже продать остатки жизни — деловитого Янто, вытирающего листовидный кинжал.
— Ты немного увлёкся, друг, — сказал он, не обращая внимания на торчащую из груди стрелу. Потом увидел ошалелый взгляд младшего товарища, опустил взгляд. Задумчиво протянул: — А я, оказывается, везунчик. Хорошая, вязкая бронза и добрая, толстая свиная кожа… От бронебойного наконечника не спасли бы. Но этот тип ошибся, полоснув по мне срезнем…
Выдернул стрелу — не из живого тела, из роскошной бляхи на широкой и толстой перевязи. Показал наконечник, слишком широкий, чтобы пробить даже такую «броню». Сморщился от боли в ушибленных рёбрах.
— Мудры были предки, — сказал. — До Мария и в легионах, бывало, служили, прикрыв сердце медной бляхой, и в первый ряд так становились… Надо будет помолиться за них, за старых язычников, да за жену мою, что настояла чтоб я хоть такую защиту носил.
Мимо них поднимались в небо первые клубы дыма — предатели на башне, то ли чтобы избежать подозрений, то ли просто по привычке, тщательно приготовили топливо для сигнального огня. Анна, которая от предназначенной ей стрелы сумела увернуться, не успела к схватке, зато сообразила подать сигнал тревоги.
С залитой кровью верхней площадки, однако, открывался весьма неприятный вид. Чужая конница скакала вокруг форта, всадники перекрикивались с защитниками за рвами и валами, а на гласис перед воротами вытаскивали всё новых и новых горожан, что не успели укрыться в цитадели.
Это было плохо, но была вещь и похуже.
Мост, который прикрывал форт Луэнцина, тот самый, деревянный, хлипковатый, заранее пристрелянный зажигательными снарядами… этот мост всё ещё был цел.
* * *
Переговоры осаждённых и осаждающих, когда ведутся со стены да через два широких рва — штука громкая. Подвижные, чуткие уши лунной эльфийки, которые ей во многом заменяют зрение, оказались вполне способны различить большую часть слов.
С губ рвались слова на латинском, тюркском и русском — которых приличной девице и знать-то не положено. Вместо них Немайн произнесла короткое и понятное.
— Они хотят мост. Целым. Иначе…
Варвары для того и вытаскивают людей на глясис, чтобы гарнизону форта и тем, кто успел добежать до цитадели стало понятно: если форт выполнит своё предназначение, им придётся смотреть, как убивают их родичей и соседей.
Понятно, почему Фронтин не предусмотрел такой ответ на свою стратагему с мостом-приманкой. В его времена ни у кого и мысли бы не возникло, что римлян можно прогнуть, взяв заложников. Вот вытребовать выкуп за пленников — да, получалось.
Что было ещё отвратительней, так это то, что те, которые собирались получить выгоду от заведомого преступления, тоже считали себя римлянами и, даже, христианами.
Что было особенно плохо, так это то, что жители долины и горняки, завидев тревожный дым, должны начать собираться в укрытия — торопливо, но обстоятельно. Они-то твёрдо знали, что форт крепок и никого не пропустит через мост, а значит, до появления врага есть по меньшей мере час.
Этих людей — гораздо больше, чем бедолаг, которых вотадины выставляют перед глазами солдат гарнизона и горожан, и они тоже — родичи и соседи. Вот только их не видно, и у них, и правда, есть надежда уйти. Призрачная, если форт откроет путь налётчикам.
То, что заодно налётчики разорят шахты — кажется ничтожным на фоне человеческих судеб, но это не так. Шахты — это сырьё для оставшихся городов Диведа. Без них не будет сырья для оружия, лекарств, множества нужных вещей. Встанет торговля, и собрать средства на восстановление станет почти невозможно. Это потребует десятилетий — вот только кто же даст ослабевшей провинции отлёживаться? Непременно добьют!
Восстановить можно всё. Была бы рядом большая благополучная империя, потребовался бы только труд, а вложения центра окупились бы очень скоро. Увы, сейчас имперский центр не просто далеко, в Константинополе. Арабское нашествие и постоянные поражения заставляют нынешнего августа отзывать войска из куда более важных и богатых владений. Карфаген и Равенна уже взбунтовались, не желая сдаваться без боя.
Что на этом фоне далёкий остров и несколько средних размеров самоуправляющихся городков?
