Дивед (СИ) - Коваленко Владимир Эдуардович
Хорошо, что уехал — Эйлет его колеснице едва достала бы до оси кончиками вытянутых вверх рук — и то, если встать на цыпочки! Огромный демон представился точно живой, и храбрая дорожница и агент торопливо перекрестилась.
Августина между тем гладила, простукивала и рассматривала в упор бетонную стену. Только на зуб не попробовала!
— Известь, хорошо пропечённая вместе с корнуолльской глиной и растёртая на жерновах, — констатировала она, наконец. — Наполнитель — песок, который лежит под плодородным слоем торфяников, местный. Хорошо держит форму… и хорошо держит сырость.
Ухмыльнулась.
— А как тут без сырости, если это — рабочий бассейн водоотливной системы? Вот эти опоры должны были держать оси водоотливных колёс… которых нет. Сами колёса вижу.
Они, огромные, высотой в два с половиной человеческих роста… или в три августининых, лежали бессильные, перекошенные, негодные. Казалось — ткни пальцем, рассыплются в труху. Рассохшиеся ковши, казалось, молили о глотке влаги.
Августина думала не образами, а деталями.
— Где ось? — спросила низкорослая-ушастая.
— Ну как где… Бронза же. Не могли не вынести, за двести-то лет.
Августина кивнула. Залезла в бассейн, побродила по нему — казалось, что бесцельно, ан нет. Нашла отверстие чуть выше бортика — сток из другого помещения. Аукнула в темноту. Прислушалась к отклику.
— Камера с колесом ярусом ниже… Туда можно пройти?
Кивок.
И вот — снова приходится пригибаться. Эйлет считает шаги до возможности разогнуться — и на этот раз это получается на тесном перекрёстке. Здесь есть крепь — прочный по вижу дуб, железные стяжки слегка подёрнуты ржавчиной. Два штрека уходят в стороны в погоне за жилами кварца — и золота.
— Левая жила иссякла. Правая уходит вниз сквозь все ярусы, затоплена, — сообщает проводник.
Счёт шагов. Эхо. Сида подёргивает бронированными ушами. Перекрёсток. Ответвление. Развалившаяся тележка, на каких отвозят породу. Металлические детали… там же, где оси водоотливных колёс.
— Это к Восточным Верхним Работам, собственно в холм.
Там сухо, но взять уже нечего. Даже железные детали тележек кто-то неленивый прибрал к рукам.
Снова пригнуться. Снова считать шаги.
Перекрёсток.
— Добро пожаловать, дамы и господин, в Главный ствол.
Здесь можно разогнуться снова. Потолок не слишком высок, можно достать рукой, упираясь в пол пятками. Пол — присыпанные каменной крошкой доски. Скрипят, иногда выбрасывают фонтанчики пыли. Кларита закашлялась и прикрыла рот и нос полой плаща. Августина кивнула, затянула завязки своего бирри. Проследила, чтобы Анна и Эйлет поступили так же.
— Янто, Апр?
— Я привычный, — откликается Янто.
Апр, после заминки, тоже закрывает лицо.
Всё равно, когда не надо горбиться — шагать веселей.
Вот у одной из стен неровный сланец сменяется гладким римским бетоном.
— Зачем? — спрашивает Августина.
Проводник пожимает плечами. Вероятно, считает, что Сексту Юлию Фронтину было достаточно захотеть — и сотни кентенариев бетона сами оказывались в шахте, уже замешанные и залитые в опалубку.
Августина начинает простукивать стену и слушать.
— Вода, — говорит, наконец. — Это стена цистерны, в которую колёса первого яруса сбрасывали воду. И там даже что-то плещется.
— Дождевая затекла, через наружный сток?
— Может быть.
По другую сторону от чуть шершавой стены — деревянная лестница. Вниз уходит довольно глубоко, но вовсе не в жуткую бездну. Платформа внизу выглядит, как если смотреть на неё с третьего этажа. Высота — Августин так восемь.
Эйлет тихо улыбается придуманной системе измерения. Если вспомнить, кто Августина такая — выходит вполне подобающе, хотя сама она, конечно, не одобрит измерение мира собой в качестве эталона. Скромная она.
— Это три яруса колёс, — заметила Августина.
— Ниже — вода. Настил делали уже после затопления. Тогда ещё делали пробные штреки в надежде, что до Фронтина наверху выбрали не всё.
Сида смотрела в темноту основного ствола шахты. Тыкала в тёмные провалы ярусов — не по римски неравномерные. Врубаться в глубины можно было только там, где склонный расслаиваться сланец украшен искрящимися прожилками кварца. Второй ярус — совсем неглубоко, в одном колесе под основным. Третий — у самого уреза тёмных подземных вод.
— Насколько глубоко уходит основной ствол?
— Локтей на сто. Может, чуть больше. Записей не сохранилось. Мы знаем, что было двенадцать двойных колёс. Незатопленных ярусов три. Они сравнительно безопасны: есть только один обвал, и тот рукотворный.
— Это как?
— При прокладке штрека ошиблись с уклоном и врубились в пол верхнего яруса. Теперь там та ещё дыра…
Римляне — и ошиблись с измерением углов? Другое дело, что признаться в ошибке измерения почётней, чем в том, что горняки сознательно загнули проходку вверх, боясь отпустить держащую свод жилу. Эйлет молча спрятала кривоватую усмешку под плащом и отправилась, вместе со всеми, вниз.
Второй ярус сюрпризов не принёс, разве что порадовал ещё одним сверкающим от кварцевых жил залом, да потрепал нервы жалобным скрипом отвыкших от человеческих ног лестниц. Августина больше обрадовалась возможность простукать стены ещё одной комнаты с колёсами и покричать в водоводы.
— Всё, — сказала, наконец. — Идём наверх. Что было надо, я увидела. Теперь буду думу думать. И — да, Фронтин был гений…
— Я знаю, — улыбнулся Янто, — но почему ты так решила?
— Потому, что создавая эту великолепную хтоническую систему колёс, он предусмотрел то, что когда-то их мощности не хватит, и…
Она замолчала, словно её не хватало слов. Их нашла Анна.
— И тогда придёшь ты.
Августина кивнула.
Наверх поднимались молча.
* * *
«Пасть рыбы» при возвращении казалась окном в сияющий светом рай. Хотелось бежать навстречу солнцу, прочь от крадущихся за спинами теней, застоявшегося воздуха, которым не так-то легко дышать. От пыли — каменной, и тлена старого дерева, и этакой, философской — того, что зовут «пылью веков». Здесь прошло всего две сотни лет! Каково жить в тысячелетних эльфийских холмах?
Вот Августина ослабляет завязки на шлеме, подставляет лицо теплу и щекотке ветра.
— Хорошо, — согласилась Эйлет. — Страшно подумать, каково выходить в пасмурный день. Тот же сланец наверху, только повыше.
— Будем смотреть открытые работы? — спросил Янто. — Есть карьеры… да, на этот самый сланец. Золота в нём в основном нет, но крупицы иногда встречаются. Кроме того, их не всегда удаётся увидеть — если они остаются внутри пластин.
— Хочешь сказать, что у какого-то крестьянина, может быть, дом покрыт черепицей с самородками?
— Да, а он не знает, где достать денег на нового вола!
Посмеиваясь, дошли до ямы, в которую мог бы провалиться самый большой из домов Луэнцина. Внизу плескалась вода, неприятная на вид — и, пожалуй, на запах, похожий на дух из залежавшегося кошеля с позеленевшей бронзовой мелочью. В ней отражалось небо и облака, но вода всё равно казалась чёрной и чуточку маслянистой.
— Бассейн? — бодро спросила Августина. — Гидравлика?
— Просто заброшенный карьер. Стены грозили обвалиться. Сланец прочный, но может расслаиваться. А ещё сюда сбрасывают обломки и всякое, что не продать. Вода дождевая. Не стекает, сохнет. Потом опять дожди… В общем, там внизу всегда есть лужа.
Края действительно или осыпались, или изначально были скруглёнными, но выглядела бывшая разработка неприятно. Словно оспина на живом зелёном холме.
Августина же от этого вида внезапно разулыбалась и деловито потёрла руки.
— И давно он так?
— Лет двадцать.
— Славно, славно… Дайте два!
— Да хоть все восемь. Есть старые, ещё доримские, есть времён юлиев, аврелиев, флавиев… Четыре свежих, нашей эпохи — времени Защитников.
Почему-то здесь, на краю не такой и глубокой ямы с тёмными водами, было куда страшней, чем в хтонической шахте. Может быть, потому, что здесь не было сказки сверкающего кварца? Или, наоборот, опасность казалась больше именно из-за сочной зелени под ногами, прозрачного воздуха вокруг и полуденного света?
