Дивед (СИ) - Коваленко Владимир Эдуардович
Молодой дорожник — Фергал Флавий Апр, с интересом подвигал назатыльник и нащёчники. Науши… ну, нормальным людям совершенно не нужна подвижная, выстроенная по принципу «раковой шейки» защита ушей — зато сиде в самый раз. Августина улыбнулась и показала, как защита уха прогибается под ударом, спуская его вниз, на усиленную часть кольчуги. Получалось, что проще разрубить сиду пополам, чем оттяпать ей ухо.
Остальным достались горняцкие шлемы — бронзовые каски с небольшим козырьком.
Зажгли масляные фонари. Тьма у входа в шахту поредела, но тени цеплялись за малейшие неровности камня, колебались и прыгали, словно чудовище скрежетало зубами.
Августина снова удивила всех, прочитав малознакомую молитву святой Варваре.
— Откуда ты знаешь шахтёрскую молитву? — спросила Эйлет.
Анна посмотрела на неё с укоризной: мол, думать надо, прежде чем задавать вопросы, которые касаются прошлого Августины. Она же врать не умеет! Вдруг ответит чего не следует? Та, впрочем, спокойно сообщила:
— А это не шахтёрская, это моя. Мне по моей профессии тоже нужна защита от чужой ошибки, несчастливой случайности и смерти без покаяния.
Перекрестилась — уже привычным Эйлет и Анне троеперстием. Остальные — тоже, кому как привычней.
Пасть кита внутри оказалась сумрачной, длинной. Пищевод во чрево тьмы. В проходе танцевала то ли пыль, то ли заблудившиеся и почти потухшие кусочки дневного света.
Несколько шагов внутрь — и с Августиной стало твориться неладное. Она замерла, прижав руки к ушам. Постояла, покачиваясь. Наконец, отняла руки от ушей и снова их насторожила. Неуверенно, неторопливо, постучала по камню.
— Я не мышь. Даже не летучая, — сообщила очевидное-непонятное.
Потом уточнила — для не холмовых:
— Звук… Я различаю эхо, которого вы не слышите. Проходы, жилы… не вижу, но очень примерно что-то чувствую. Подождите немного. Сейчас смогу идти дальше.
Стояла, слушала, простукивала камень. Потом кивнула.
— Всё, я в порядке. Идём.
Зрачки у неё были большие-большие.
Они снова двинулись вперёд — гуськом, среди темноты-пустоты и темноты-камня. Янто проследил, чтобы тыльные и боковые заслонки фонарей были опущены. Иначе можно поймать прямой свет глазами и стоять, промаргиваться, задерживая остальных — потому что идти по подземной галерее вслепую — не лучшая идея. Завести разговор о лисицах, кроликах, кошках или хорьках и то безвредней: обитатели камня должны стеречься холмовой.
Креплений тут почти не было — своды держал сам камень.
— Он прочней, чем любое дерево, которым его можно было бы подпереть, — объяснял шагающий впереди Янто. — Простым кайлом его не возьмёшь, даже стальным. Силы одного человека тут недостаточно.
И всё-таки проход кто-то пробил, оставив на стенах следы наподобие шрамов от драконьих когтей!
Августина дёрнула ухом. Заметила:
— Шахтёры старательно держались кварцевых жил. Они прочней сланца.
Древние галереи, пробитые ещё до римлян — округлые стены, закруглённый остроугольный свод — сменились прямыми углами. То, что естественные прожилки кварца использованы, по-сути, вместо крепежа — и на дерево, а то и железо, тратиться не надо, и не сгниёт — Августина назвала отличным решением. Уточнила:
— А как же жадность до золота? Оно ведь и в сланце встречается?
Янто сделал жест в сторону одного из ответвлений, ещё доримского.
— Сорок шагов, потом обвал. В холмах Луэнцина кварцевая жила — это не только золото, это жизнь.
Эйлет шагала за проводником и ждала, когда у неё заболит шея — ей пришлось пригнуться, и так идти в постоянном полупоклоне. Вот Августине, коротышке, было здорово: даже невысокий гребень шлема не цеплял каменный свод.
— Здесь проходили большим молотом, — объяснял Янто. — Это как стенобитный таран, только целиком железный и с головкой из особо прочного железа. Не стали, сталь для таких дел хрупковата. Работали или с небольшой — тоже железной — тележки или, реже, с рук, вчетвером или вшестером. И вот так вот, по кусочку… Но это, поверьте, лучше, чем то, как приходилось проходить более прочные участки.
— Огонь и вода? — спросила Августина.
— Огонь и уксус.
— Уксус? Зачем⁈ И его пар, тут, в штольнях… Это хуже любого ада.
— Быстрей охлаждает. Порода верней растрескается. Испарения, безусловно, ужасны. Сейчас так разрабатывают небольшую жилу с опалами, но там дудка почти на поверхности. Здесь… полагаю, было сделано как-то так, чтобы человек дёргал за верёвочку и убегал. Потом, когда всё остывало и проветривалось, повторяли. Напоминаю, что я этих работ не застал. Шахты вне разработки уже две сотни лет как, нижние ярусы затоплены…
И тут узкий и низкий проход раздался вширь и ввысь. Свет из ламп, что устал стучаться в тёмные сланцевые стены, рванул вверх и в стороны, чтобы разбрызгаться на мириадах кристальных граней. Кварц — поблескивал, внутри сияло золото.
Первой мгновение Эйлет радовалась возможности распрямить позвоночник, второе — дивилась красотам, третье — ожидала, когда все ахнут, а сида признается, что она настоящая богиня и только что вернула золото в иссякшую шахту. Потом пришло понимание: золотой блеск — это заключённый в меленькие, нетоварные, кристаллы кварца пирит. Пока он внутри другого камня, сырость ему не опасна, а солнечного света здесь, в шахте, и подавно нет. «Золото дураков»? Нет уж, ещё одно чудо господнего мира, подземное, которое люди при желании не заберут наверх.
Августина опять замирала — и уже ожила. Мечтательно протянула:
— Сюда бы хорошие фонари…
— У нас неплохие, — заметил Фергал Апр. — Но я понимаю, да.
Даже этого серьёзного молодого человека проняло, и он рассматривал сверкание вокруг не с римским практицизмом, а с римской же мечтательной созерцательностью.
— Говорят, — заметил Янто, — у иных наместников были мысли применить на этих шахтах подневольный труд. Нагнать рабов или каторгу устроить. Или обязать местных жителей отработкой.
— Фу! — вырвалось у Эйлет.
— Так делали, — заметил Апр. — В кодексе есть приговоры к каменоломням. Язычники, кстати, бросали в шахты христиан. Гораздо практичней, чем отправлять ко львам.
— И почему так не поступили?
— Фронтин спустился сюда, посмотрел, и сказал, что нельзя осквернять чудо. С тех пор и по сей день тут работают только свободные люди. Даже в не золотоносных шахтах. Даже там, где нет пиритов в кварце.
— Зато есть, например, опалы и сарды… — заметила Анна.
— А ещё нет перебоев из-за восстаний рабов и недовольных слишком тяжким тяглом племён, — отрезала Августина. — Хорошо, когда справедливость и практичность идут рука об руку.
Она обвела рукотворную пещеру глазами и ушами. Видимо, старалась запомнить её получше. Ненасытные фонари поглощали масло, и нужно было идти дальше, смотреть не столько красивое, сколько нужное.
* * *
Эйлет опять пришлось признать: она ошиблась.
«Нужное» впечатляло не меньше «красивого». Может быть ещё и потому, что глаза привыкли к сумраку и стали хоть немного различать, как сказала сида, «оттенки и цвета темноты». Вот для Немайн всё вокруг играет насыщенными красками, как утром после рассвета. Зато звуки слишком громкие.
Было странно наблюдать за существом — холмовой сидой — которая пытается приспособиться к естественной для себя обстановке, в которой никогда не бывала! Ещё и отмахивается, руками и ушами:
— Нет, на самом деле сиды не жители подземья. Правда-правда.
По старинным легендам, которые обязательны для заучивания молодыми бардами, так и выходит. Была у них своя земля там, на востоке, да кончилась. Завоевали новую, да жили на ней недолго — пришло очередное плоскоухое племя. Так что сиды любят жить наверху, под солнцем — просто под землёй чувствуют себя куда уверенней, чем люди.
Ещё и потому, что макушкой потолок не царапают!
В чёрной с блестящими жилами скале люди выгрызли очередной зал. На этот раз блестящих жил не было — было скучное серое корыто. Правда, преогромное. Внутри, покосившиеся, лежали два огромных колеса, изломанные, истлевшие — точно подземный дух чинил тут свою колесницу, что сломалось, выбросил, ну и уехал.
