Где я - Тонг Куонг Валери
И что же? Самое странное, что Франсуа мне очень нравился.
— Ты мне очень нравишься, Франсуа, — произнесла я в порядке эксперимента.
— Как это?
Во мне изменилось что-то главное. Я стала способна думать об отношениях с другим мужчиной без ненависти, если не с удовольствием. И то приятное чувство, которое я испытала при общении с Франсуа во время нашей встречи в кафе, отнюдь не было ошибкой. Это было первым симптомом. Поскольку вот что произошло: я обнаружила смысл своего существования. Обнаружила, что возможно просыпаться счастливой только оттого, что впереди целый день, разговаривать с кем-то, есть — и не только из физиологических соображений.
И все благодаря кому?
— Франсуа, я должна тебе сказать: это Жюст.
— А.
— Он спас мне жизнь.
— Это наименьшее, что он мог сделать.
Жаль. Если мы не согласны насчет Жюста, то и ни в чем не будем согласны. Да, жаль, мне нравился Франсуа. Это не так уж важно, найдутся и другие люди, способные мне понравиться, но без этого предубеждения против Жюста. На это мне энергии с избытком хватит.
— Подумай хорошенько, — еще раз пытается Франсуа. — Ты уже и так дорого заплатила. После того ужасного несчастья…
Заплатила так дорого? Несчастье? Ужасное? Я обрываю его: что за намеки и недомолвки, что ты обо мне знаешь, давай, говори! В тот вечер Антуан сказал всего лишь: «Я там был». И признался: «Я прятался за дюной, потому что испугался». Но больше он обо мне ничего не рассказывал, так по какому праву ты говоришь о несчастье?
— Я знаю все, — тихо говорит Франсуа. — Потому что твой брат был так подавлен. Вот он мне и рассказал, это слишком тяжело, чтобы нести одному. Теперь я знаю, что ты пережила, и понимаю. И еще больше, чем раньше, хочу быть здесь, чтобы защитить тебя.
Понимаешь? И что же ты понимаешь, добрый самаритянин? Ты хоть представляешь, какое преступление совершил? Без спроса влез в мою историю! Завладел моими страданиями, да еще в тот самый момент, когда я колебалась, доверить ли их Жюсту! Куда ты суешься? Возвращаешься, проникаешь со взломом, да еще с помощью этого ничтожного червяка Антуана! И при этом еще утверждаешь, что хочешь защитить меня?
«Да пошел ты куда подальше!» — Это мои последние слова: я бросаю трубку.
Удар попал в цель. Мне понадобилось несколько часов, чтобы прийти в себя. По счастью, Жюста не было дома: ушел на поиски работы: раньше вечера я его обратно не ждала. Я кружила по комнате, не переставая думать о случившемся. Хотелось в свой черед ранить кого-нибудь, причинить боль. Я злилась на Франсуа не только за то, что он слушал моего братца, но и потому что уничтожил порыв, охвативший меня совсем недавно. И злилась на Антуана, за то что оказался не только трусом, но и слабаком.
Гнев и горечь снова вступили в свои права.
Надо было срочно что-нибудь придумать, что-нибудь способное стереть эту сцену. Ну да: надо стереть как резинкой всякий след моего прошлого, чтобы ничто и никто уже не смогли швырнуть его мне в лицо.
Я взяла листок бумаги, ручку и написала Антуану. Мало слов. Написала, что он вдвойне заслуживает смерти. Но что и одного раза будет довольно. Что никогда и ни за что я больше не соглашусь слышать, читать или видеть что бы то ни было, имеющее отношение к его дружку, неудовлетворенному водиле-философу. Пускай передаст ему это послание, а потом сдохнет.
Отправляя письмо по почте, я подумала, что он способен на деле осуществить мои рекомендации, но это меня не смутило. Да, пускай сдохнет! Пускай наконец-то найдет в себе хоть немного мужества. Пускай сдохнет, и, если возможно, в хорошей компании: больше никакого братца и никакого доброго самаритянина. Я построю свое душевное спокойствие на их костях.
Я вновь обрела бодрость. Страница была перевернута, оставалось завершить главу. Вернувшись домой, я вытащила из шкафов свои «охотничьи» наряды. На этот раз и речи быть не могло, чтобы спустить их в подвал или как-нибудь использовать. Я тщательно все упаковала, а потом отнесла в благотворительную ассоциацию, у которой хватило вкуса расположиться в небольшом доме на углу нашей улицы. Доставая мои одежки, работавшие там женщины восхищенно раскудахтались. Вы уверены, мадемуазель? Никогда им не приносили такие элегантные вещи из шелка и прочих драгоценных материй, да еще в таком прекрасном состоянии.
Моя посылка стоила немало. Я на протяжении нескольких лет тратила все свои сбережения на то, чтобы сделать себе такой запас. И все-таки они напрасно меня благодарили: избавляясь от этих тряпок, я в первую очередь делала подарок самой себе. Я смотрела, как они демонстрируют друг другу юбки, платья и блузки, бережно вешают их на плечики, распределяют, колеблются. А об этой, мадемуазель, вы не будете жалеть? Я удивлялась самой себе: я с ними говорила и даже шутила, да, шутила!
Вернулась домой легкая, очищенная от своей шелухи. Привела в порядок квартиру и как смогла заново заполнила шкафы, оставив там лишь несколько джинсов, футболок и обычных свитеров.
Позже Жюст удивился моему широкому жесту.
— Если ты больше не хотела носить эти вещи, — пожалел он, — по крайней мере можно было их продать. Неужели ты думаешь, что мы настолько богаты, чтобы позволить себе такие приступы щедрости?
Конечно, я предпочла бы, чтобы он понял мои побуждения, но для этого ему не хватало части мозаики, и, увы, лишь по моей вине. Я объяснила ему: так сильно хотелось все изменить, начать с чистого листа, что не смогла больше ждать.
— Что сделано, то сделано, — заключил Жюст. — Но когда тебя следующий раз посетит такая же безумная идея, будь добра, поговори сначала со мной.
Тема была закрыта. У нас не было ни желания, ни времени препираться друг с другом. Надо было наверстать слишком много объятий и ласк.
Жюст не терял время. Нашел себе место на одном из окрестных складов, рабочим на автопогрузчике. Это была предусмотренная переходная ступень, чтобы упорядочить свою жизнь согласно здравому смыслу. Я не хотела отставать от него — стала обходить все места, где предлагали работу, и весьма тщательно готовила свои резюме. Теперь все казалось другим. Каждый день я дышала немного лучше, открывала для себя новые ощущения. Заново училась жить, как тяжелораненый, выходящий из глубокой комы. Начала ценить всякого рода общение. Стала способна обменяться несколькими приятными словами в очереди, улыбнуться продавцу, предложить свою помощь соседу. Одиночество, которым я так наслаждалась прежде, вдруг стало угнетать меня. Мысль о том, чтобы валяться в постели часами напролет, стала невыносимой. Однако на протяжении многих лет я большую часть своего времени была занята ничегонеделанием и разучилась думать. Я стала размышлять над этим странным и болезненным пропуском — пятнадцать лет тени и свинца. И теперь вдруг этот девчоночий восторг! Я вновь начинала жизнь там, где оставила ее.
Жюст был сбит с толку произошедшими во мне переменами. Конец воскресным дням, проведенным в тишине. Мне хотелось говорить, высказывать свою точку зрения, учиться, узнавать что-то новое. Я ничего не знала о стране, в которой жила, о своем родном городе. Идеи, теории, политические мнения? Уровень моей культуры остановился на лицее.
Чтобы повысить его, пыталась использовать Жюста.
Кто что делает, кто что рисует? Как живут другие?
Требовала, чтобы он водил меня куда-нибудь. Мне хотелось в кино, слушать музыку, читать. Но главное — выходить, не сидеть дома.
— Выходить! — восклицал Жюст. — Выгуливать тебя, таскаться на всякие вечера?
— Ну да, именно. Почему бы и нет?
Ему бы радоваться: раньше он меня постоянно упрекал за затворничество и отсутствие любознательности.
— Нам же было хорошо раньше, — отвечал он мне. — Ты и я и никого другого.
— Жюст! Раньше, ты ворчал, жаловался, что я вечно сиднем сижу. Говорил: какая тоска упускать все эти удовольствия, какая тоска не читать, говорил: бедняжка Аньес. Вспомни!
