Где я - Тонг Куонг Валери
Жюст говорил: женщины странные создания, а ты странная вдвойне. Проходит день, проходит другой, я встречаю одну Аньес, потом хоп! — случается какое-то волшебство, и вот я живу уже с какой-то совсем другой.
Я терпеть не могла такие банальности, но была не способна дать достойный ответ. Так что помалкивала. Ждала, когда мы окажемся один на другом и он упадет в мои объятия, сраженный наслаждением. Я шептала: «Ну как, Жюст, я и в самом деле такая странная или просто женщина, которая тебе нужна? Что ты думаешь о достижениях новой Аньес?»
Я убеждала себя, что мы идем правильным путем. Мы возрождались в радости и в боли, и ничто уже не было нормальным. Были взлеты и падения, недопонимания, мелкие аварии. Все было не так уж плохо: наша любовь стала не такой гладкой, какой была при нашей встрече, но более зрелой, а также более сильной. Я верила в это, была даже готова подвергнуться кое-какому риску, стерпеть несколько ударов, чтобы достичь вершины.
Я закрывала глаза. Игнорировала накапливавшиеся мелочи. Вставала каждое утро, заявляя: я самая счастливая женщина на свете — хотя это было неправдой. Жюст больше не заезжал забрать меня вечером, после закрытия булочной. Возвращался поздно, все позже и позже. Становился нервным, раздражительным, часто неприятным.
Он предупредил меня: «Я должен снова заняться боксом, и не так, что одно занятие тут, другое там, займусь тренировками всерьез. При этой дерьмовой работе, когда я весь день вынужден толкать тележки, вечером мне надо разрядиться».
Он снова отставил книги в сторону. Снова смотрелся в зеркало — с ностальгией, насколько я могла заметить.
Я предлагала: «Давай сходим куда-нибудь! Подвигаемся, возьмем машину, прокатимся! Проветрим голову!»
Он отказывался. Возвращался в полночь, в час ночи, я чувствовала запах спиртного.
— Ты пил?
— Аньес, ты из полиции, что ли? Да, если хочешь знать, мы пропустили по маленькой со складскими ребятами. А ты что думаешь? Мы вкалываем, устаем, надо же расслабиться. Мы-то ведь в ожидании покупателей не лопаем круассаны день напролет, плюща себе задницу о табуретку!
Я вздрагивала, когда он говорил таким тоном, но запрещала себе вступать с ним в полемику: он был несчастен, ему нужно было найти приносящую удовлетворение работу. Из-за любви он распрощался с радио и фотографией, ушел со света в тень. А это вполне заслуживало компенсации. Я только сожалела, что он забросил поиски фотокурсов и старалась его приободрить.
— Работай над своим портфолио, я буду тебе позировать.
— Сначала завяжи с круассанами. Ты растолстела, моя дорогая Аньес!
Другие на моем месте взорвались бы. Но я решила, что его колкости из-за сиюминутной хандры, и продолжала просматривать для него объявления в журналах, пока он был в боксерском зале — или в бистро.
И нашла ему место ассистента фотографа.
— Не стоит даже откликаться, — хмыкнул он, — я не соответствую их требованиям.
Мне требовалась чертовское терпение, но наша любовь того стоила: в конце концов он опять придет в себя.
Сегодня вечером я приняла важное решение. Объявила Жюсту, что хочу вернуться в тот ночной клуб, хотя так и не сумела объяснить почему. Мне хотелось снова увидеть эту красную пропасть, я чувствовала, что мне это необходимо. Клиенты там были похожи на эктоплазму. Будут ли они по-прежнему такими же ужасающими?
Мне хочется снова вдохнуть этот дым, столкнуть новую Аньес с той, что была прежде. Быть может, в конце концов столкнуть ее и с Жюстом. Нам требуется электрошок.
Но он говорит: нет, нет, нет. Яростно мотает головой.
— Ты с ума сошла. Что ты собираешься там делать? Нарываться на неприятности? Сначала тебе нужны были кафе, рестораны, прогулки по выходным, а теперь вот этот ночной кабак?
Он ходит взад-вперед, стучит по полу каблуками.
— И ведь не какой угодно: а именно этот. Почему?
— Их же тут не полсотни, это единственный, который стоит внимания, весь город о нем говорит.
— С ума сойти, чего только не услышишь в булочных.
— Нет никакой причины, чтобы не сходить туда, как и все.
— Как и все, — ворчит Жюст. — Ущипни меня. Ты хочешь поступать, как все. Решительно, ты очень изменилась. Я туда не пойду, — продолжает он. — Там Абель торчит каждый вечер. Это было бы провокацией.
— И что с того? С каких это пор мы должны прятаться? Ты согласился уйти с радио — ладно. Но не избегать же всех оживленных мест в городе?
Но некая тень омрачила лицо Жюста, и я вдруг уловила его мысль. Если он так агрессивен и раздражен в последнее время, то потому, что чахнет. Оторвав себя от Абеля, он потерял друзей, круг общения, какую-то часть своего образа. Его больше не зовут сниматься. Не приглашают повсюду, как раньше. И больше нет всегда готового столика, улыбки официанта, бокала шампанского от заведения. До него дошло, что он был частью этого праздничного мира только как друг Абеля.
И тут вдруг заявляюсь я с предложением вернуться в этот клуб.
Он вспоминает, задумывается о себе. Еще вчера он был среди тех, кто у всех на виду, а сегодня оказался в толпе, вытягивающей шеи, только бы восхищенно поглазеть на них. Его это задевает, заранее унижает. И в то же время он мечтает снова окунуться в эту атмосферу, ведь было так хорошо, так прекрасно, не то что развозить тележки под цинковой крышей.
Я задумываюсь. Может, бросить эту затею? Ведь Жюст, в сущности, прав: это будет провокацией. Но оказывается, во мне достаточно гордыни, чтобы пройтись с ним под руку. Я нахожу довольно забавным посмотреть в глаза типу, которому разворотила промежность. И вдруг Жюст круто меняет мнение:
— Раз ты настаиваешь, то пошли. В конце концов у Абеля нет монополии на это место. Я могу жить и без него, могу проводить свое свободное время как хочу, верно?
Он переодевается, не говоря ни слова. Не осмеливаюсь даже вообразить себе, что он сейчас чувствует. А я? Чувствую себя сильной, непобедимой. Не боюсь ничего. Сегодня вечером у меня не будет затруднений с дыханием. Мне не покажется, что стены сжимаются, чтобы раздавить меня, мои ноги будут шагать прямо, глаза будут ясно видеть сквозь дым. Мне плевать на Абеля, плевать на все.
Цербер у двери впускает нас с улыбкой.
— Узнал меня, — делает вывод Жюст.
Холл при входе переполнен народом. Шумная толпа суетится перед гардеробом и лестницей: это час пик. Внизу, в набитом битком зале глухо звучит свирепая музыка, пронзает тело, сотрясает мой желудок басами. Я смотрю на побагровевшие лица как зачарованная: большинство этих людей лет на пять — десять моложе меня.
Так вот, значит, думаю я, та жизнь, которой у меня не было. Несколько недель назад я сочла бы ее нелепой, искусственной, невыносимой, презирала бы ее. Сегодня она меня искушает, манит, здесь все так весело, так горячо!
Чувствую, как взгляд Жюста за моей спиной обшаривает зал. Прохожу туда вместе с ним. В углу — в своем углу — устроился Абель, окруженный полудюжиной каких-то типов в его духе: очевидно, они нас еще не заметили. Я пытаюсь снова отыскать в себе чувство ненависти, позыв, жажду жестокой мести, которую испытывала к нему, но напрасно. Это всего лишь прошлое. Абель меня больше не интересует, мне хочется танцевать.
— Я иду на танцпол, — говорю я Жюсту и с наслаждением окунаюсь в подвижную волну тел.
Чужие тела трутся об меня, тают вокруг, в другие времена я испытала бы глубокое отвращение, но сегодня вечером все наоборот, я пользуюсь этим, чувствую себя взволнованной, укачанной музыкой, обнаруживаю невероятный факт: мне нравится танцевать, больше того, мне нравятся прикосновения этой плотной, влажной толпы, и я хотела бы, чтобы это никогда не кончалось!
Я остаюсь на танцполе довольно долго, может быть, час. Потом вспоминаю о Жюсте: где же он? Я недавно заметила, как он направлялся в бар, а потом — ничего, словно испарился. Я не обижаюсь: в конце концов мы найдем друг друга, клуб не так уж огромен. И предпочитаю вернуться в гущу танцующих, опьянить себя ритмом и нотами. Иногда передо мной возникает какой-нибудь парень, недвусмысленно извивается, улыбается мне, и я нахожу это приятным. Меня захватывают музыка, удовольствие, я оглушаю себя этим, до чего же властная потребность — с жадностью поглощать жизнь во всех ее проявлениях!
