Где я - Тонг Куонг Валери

Он все твердит мое имя, Аньес, Аньес, а я отвечаю задиристо и бесшабашно:

— Чокнутая? Конечно, я чокнутая, но достаточно ли ты в этом уверен, чтобы бросаться такими обвинениями? Известно ли тебе, что психи терпеть не могут, когда их обзывают психами?

И я напеваю: «Я чок, чок, чок, я чокнутая», его глаза щурятся, появляется нож, я наставляю на него лезвие, он вопит в ужасе: «Что ты делаешь?» — и подыхает от страха, не пытается мне помешать, ни на что не осмеливается, и это так хорошо! Наверняка понял, что сегодня все стало возможным.

— Не жалуйся, — говорю я ему. — Я тут одна, а представь на минутку, что нас пятеро, пятеро психов на одного Абеля!

— Стой, прекрати это, Аньес, черт, что за бред ты несешь!

Я и в самом деле прекращаю это. И начинаю опускать нож по его груди, все ниже и ниже, с наслаждением срезая острием пуговицы одну за другой. Потом наклоняюсь над каждым вновь открывшимся участком розовой жирной кожи и лижу ее. «Ну, Абель, где прячется твое чувство юмора?»

Его тело немного расслабляется, ему на глаза наворачиваются слезы.

— Проклятье, Аньес, ну ты меня и напугала, — блеет он. — Совсем не смешно. Я уж думал…

Тем не менее это его душевное состояние длится недолго. Потому что я веду его руку по своей груди, побуждаю его к тому, чтобы раздеть меня: и вот вскоре мы уже в чем мать родила. На его висках снова выступает пот — на этот раз от удовольствия и возбуждения. Внизу возле дивана ворохом лежит наша одежда. Наши тела все больше распаляются, Абель уже совсем не испытывает страха, он примирился со мной и вместе с силами вновь обрел и прочие свои достоинства и чаяния. Я занимаюсь его половым органом, ах да, рецепты известны, и вот он закрывает глаза, хрипит, пускает слюни, трется об меня, тает, уже представляет себе, как входит, выходит, он на краю экстаза, и по мере того как Абель поднимается по лестнице наслаждения, я поднимаюсь по лестнице кровожадности, чувствую, что наступает момент, он уже содрогается, извивается. Давай Абель, давай, я беру его за горло, за кожу горла, я наделена нечеловеческой силой, я вонзаю свои пальцы в его кожу и сбрасываю его, с дивана, как тюк с бельем, спрыгиваю следом, во мне сила пятерых мужчин, вот именно, пяти, и вот Абель уже совсем маленький, розовый, смешной, и член у него тоже совсем маленький, я хватаю его ремень, он вопит, все сильнее и сильнее, я тоже кричу, топчу его, луплю и приговариваю: «Тише, тише, дорогой Абель, чуточку тише, будь осторожнее: что скажут соседи, и что подумает твоя жена, ведь на кону твоя репутация, Абель! Твоя репутация, мудила!»

Я хлещу его наотмашь, пряжка врезается в его тело, мои ноги топчут дряблый живот, на красивом ковре появляются тоненькие ручейки крови, Абель прячет лицо, а я все лупцую его пряжкой, продолжаю хлестать наотмашь, прыгаю на его члене, на его груди, ремень оставляет полосы на его теле, рисуя картину в ташистском стиле [4], готовую украсить его стену среди прочих произведений мастеров, а что делает этот толстый боров, валяясь на полу? Он уже не защищается, а всего лишь пытается уберечь свое лицо, однако есть ли у него песок в глазах?

Я застываю. Он замолк некоторое время назад, уже не шевелится и у него уже не стоит. Его дряблое тело валяется передо мной, красуется багровыми волнами, мне лучше, мне хорошо, я склоняюсь над ним: он живой, очень даже живой, потому что он меня видит; в этой человеческой куче единственное, что движется, — это сердце и зрачки.

Я одеваюсь: сейчас всего-то половина третьего. В этой огромной квартире не слышно ни звука. И дом, и весь город кажутся парализованными. На мгновение у меня мелькает мечта: обнаружить за порогом опустошенную, мертвую планету, чьим словом «конец» буду я. Перед уходом отсюда в последний раз я приближаюсь к его неподвижному телу и сообщаю:

— Не жди, что оправишься слишком быстро. Я бы на твоем месте вообще не шевелилась до самого вечера. После чего заключила: — Прощай, Абель, и приятного продолжения. Передай Жюсту всю мою любовь, а главное, не забудь уточнить: это было просто недоразумение. Партия закончена, все ликвидируем и закрываемся.

Мне остается только исчезнуть.

Я купила бутылку джина, потому что джин прозрачный, как вода. И выпила половину по дороге домой, прямо из горлышка. Я хотела, чтобы у меня закружилась голова, хотела уже начать расставаться с действительностью. Умереть решила в шесть часов: именно в этот час я наткнулась на Жюста в тот проклятый вечер, когда вернулась домой с туфлями в руке. В час, который не принадлежит ни дню, ни ночи, туннель, переход в какое-то другое место.

Я сняла одежду, надела халат, потом легла в постель. На ноги и сердце навалилась тяжесть. Я выкурила несколько сигарет, глядя в полумраке на раскаленный кончик. Иногда вокруг меня витали образы и даже запахи Жюста: тогда я хватала бутылку и отпивала большой глоток. Жар от спиртного отягчал мне мозг, прогонял воспоминания, заставлял свернуться клубком. Оставалось ждать так мало. Это было облегчением — завершить до такой степени бессмысленное существование. Я подумала, что могла бы покончить с собой раньше, и тогда избежала бы этой катастрофы, да только вот под самый конец дело плохо обернулось. Наверняка это было предначертано.

На часах ровно пять. Я пошла в ванную и вынула из шкафчика четыре пузырька: я была готова к этому с четырнадцати лет. А поскольку в этом возрасте в аптеке еще нельзя получить необходимые снадобья, то я стала изобретать себе адские зелья, смешивая всякую гадость. Все эти годы в двух флаконах ждали своего часа крысоморы, истолченные и растворенные таблетки из родительских запасов, санитарные средства для чистки и устранения засоров, горючий спирт, масла и смазки. Позже, едва став взрослой и свободной, я накопила в двух других флаконах снотворные и успокаивающие средства во вполне достаточном количестве, чтобы убивать себя каждый год.

Я почти благоговейно зажала их в руках. Потом прислонилась к стене ванной и стала ждать шести часов. И, несмотря на постоянную тошноту, продолжала пить, чтобы обеспечить своему предприятию надлежащий результат. Наконец время пришло. В квартире наверху, обычно такой спокойной, слышались детские крики, смех, музыка. Я пустила воду, отрегулировала расход и температуру: она должна быть горячей, но не слишком. Постаралась сосредоточиться на своих действиях. Из-за алкоголя предметы стали расплывчатыми, подвижными, ноги меня плохо слушались.

Я проглотила содержимое двух первых флаконов, зажав себе нос: запах и вкус у содержимого был ужасный. Потом села в душевой поддон и направила лейку душа на макушку черепа. Плечи тянули меня вниз, опьянение стучало в висках, и чем больше мое терзаемое тело стонало от боли, тем больше разум приближался к спокойствию. Вода струилась, ласковая, добрая, смывала песок и время, пока я следовала за нарастающей болью и спазмами в животе, делая глоток джина на каждой следующей ступени этой муки и надеясь на этиловую кому. Мои глаза уже застилало теплое бледное облако, вынуждая их плакать.

Вскоре детский смех растворился в стенах, музыка тоже. Меня одолело полное бессилие, пульс замедлялся: вот оно. Мне оставалось только тонуть.

Можно ли убить что-то уже мертвое?

Отдаленный проблеск света в непроницаемой толще моего бессознательного.

Скорее звук.

Ритм, гонг.

Я не мертва, потому что у меня ужасно болит желудок и печень.

И меня так тошнит.

Звук, что-то громыхает у меня в голове.

Бум, бум, бум.

Шевелятся изменчивые тени, в моих глазах туман, знакомый звук пощечин, серое облако, нет больше теплых волн, тело унесено, тяжесть в голове, рвота, вонь, мокрые, грязные волосы, вывернутый наизнанку живот, постель.

Я не мертва.

Пощечины, волны.

Мое имя: Аньес.

Я отказываюсь, чтобы меня звали.