Где я - Тонг Куонг Валери
Аньес, Мамочка, говорит голос, Аньес, Аньес.
Кричит?
Быть может, этиловая кома. Быть может, это у меня предохранители сгорают перед полным уничтожением системы. Картинка прыгает, затуманивается, скрипит, звук буравит мне уши.
Мамочка.
Он наклоняет мне голову за пределы постели. Давай, Аньес, тебе надо еще проблеваться, говорит чей-то благожелательный голос, ты должна полностью себя очистить от этой гадости.
Моя рука сжимает пузырек, ногти царапают ладонь и вонзаются в кожу, почему не погасили свет? Тень его лица тихо падает на мое и расплывается. Доносятся какие-то долгие перешептывания, понятия не имею откуда. Где я? — спрашиваю я, но мои челюсти так медленно это выговаривают, все так сложно.
Из моего тумана выныривает его призрачная улыбка, белки глаз и зубы, черная кожа и темные губы.
Жюст?
Он наклоняется надо мной. Подо мной проваливается земля, когда моему мозгу удается наконец узнать его. Несколько слов и много молчания.
— Я вовремя пришел, — говорит он со вздохом.
Похоже, что Абель передал-таки мое послание. Жюст заключает меня в объятия. Вся гнусность моей жизни сразу же исчезает, мир переворачивается. Он проводит рукой по моим волосам, моет меня, вытирает. Теперь я знаю, я все понял, шепчет он осторожно, словно опасаясь, что я соскользну обратно: никаких недоразумений больше не будет.
И говоря это, он прикасается губами к моей щеке, затылку, лбу. Я знаю, что ты сделала это ради меня, говорит он, ты моя женщина, ты Женщина, я ни в чем тебя не упрекну, потому что ты сделала это ради меня, не важно, что думает Абель, не важно, что думают остальные, что же ты там сделала, Мамочка, что? Я ничего не понял, какой же я дурак.
Меня спасли джин и Жюст. Джин и Жюст вынудили меня к рвоте. Я извергла из себя содержимое пузырьков, вот и все, что надо знать, если хочешь покончить с собой: никогда не следует смешивать спиртное с отравой.
Я думала ускорить процесс, а вместо этого моя голова лежит на груди Жюста. День занимается и освещает его лицо, это самый прекрасный час, который только знал мир.
— Одно чудо в столетие, — говорю я, — и это чудо подарили мне.
Ибо что же шепчет Жюст, покрывая меня поцелуями? «Мы все восстановим, Мамочка, мы с тобой все начнем сначала».
Он сказал восстановим, но ошибся: не будет никаких развалин. Ни обломков, ни следов, звездное уничтожение, и мы снова за пределами всего.
Жюст ласкает меня: кому уже доводилось чувствовать после смерти, как счастье проникает в его тело? Жюст ласкает меня, планета крутится в обратную сторону, они все умрут, да, но мы — никогда. Похороним вселенную и будем жить дальше.
Жюсту пришлось уйти с радиостанции. Он был единственным, кто знал, кроме, разумеется, сиделок, которые ухаживали за Абелем. Они заключили обоюдное соглашение: каждый будет держаться на значительном расстоянии, никаких заявлений в полицию и никакой огласки. Абель не мог позволить себе такую роскошь, как громкий скандал. Он сказался больным, якобы подхватил тяжелый грипп, и неделю отсутствовал в радиостудии, врачуя свое эго да несколько ран. В целом ничего серьезного: кровоподтеки и некая механическая авария — что ему наверняка было тяжелее всего вынести.
Я усмехнулась, выслушав отчет о причиненном ему ущербе. Но не испытывала никаких угрызений совести, никакого сострадания: конечно, он заплатил за преступление, в котором был неповинен, но вполне мог его совершить, так что наказание было еще довольно легким.
Жюст сказал:
— Превосходно, мне было самое время остановиться, слишком много работы, я уже перестал быть самим собой, и вот доказательство: неделями не брал в руки книгу.
С вечера до утра он говорил мне успокаивающие слова.
— Поверь, Аньес, я усвоил урок. Я потерял свою душу и чуть не потерял тебя, хотя ты была моим самым драгоценным сокровищем. Позволил себе взорваться, манипулировать собой, был слабым. Не доверял тебе, из-за чего ты чуть не умерла. Больше я на этот крючок не попадусь. Все эта бесплодная ревность!
Жюст снова становился Жюстом. Я подводила итог своим испытаниям и видела в этом знак: настало время открыться, все рассказать, все раскрыть, выговориться, наконец, разделить с ним его боль, чтобы уничтожить ее. Так Жюст сможет понять мою историю во всей ее полноте. И больше не будет никаких секретов, никакой двусмысленности, никаких недоразумений. Мне больше не надо будет оправдываться. Не придется скрывать свою ненависть. Момент был идеальный, но тогда по какой же непонятной причине я продолжала молчать? Одного моего желания тут оказалось недостаточно. И я день за днем все откладывала и откладывала момент признаний. Быть может, всему виной мимолетное, ничтожное сомнение: а вдруг Жюста снова занесет? Да, он любил меня больше всего на свете, но кто может гарантировать будущее на сто процентов? Его ведь уже заносило. Я считала нашу любовь неизменной, несокрушимой, но вот это случилось. И что дальше? Я думала: когда отдаешься кому-то целиком, нет никакого второго шанса. Он уносит с собой то, что бережно хранили про себя, самое сокровенное, самое темное, свою долю ужаса и отвращения. И он будет таскать ее за собой, и никто не помешает ему растрепать ее, выставлять на всеобщее обозрение хоть до самой своей смерти.
При одной этой мысли мой живот сводило судорогой. Я содрогалась и откладывала этот разговор на потом.
Нам захотелось все переделать в квартире. Мы заменили разбитое оконное стекло и повесили шторы. Купили новые постельные принадлежности, новое зеркало в ванную, Жюст перекрасил большую комнату. Это было символично, нам это требовалось, чтобы все начать сначала.
Когда с благоустройством было покончено, мы стали строить планы на будущее. Во время фотосессий у Жюста открылся настоящий интерес к фотографии, теперь он мечтал сам взять в руки фотоаппарат. А в ожидании этой возможности мы договорились, что он подыщет себе временную работу.
— Знаешь, Мамочка, с беспорядочной жизнью для меня покончено. Я достаточно пил. Пьянки и загулы — большое спасибо, разве что разок-другой время от времени, не больше, я не собираюсь закончить ни на что не годным импотентом, как Абель. Снова займусь боксом, буду вести более здоровую жизнь.
Он захотел, чтобы я позировала для него. Мне было не по себе под этим уставившимся на меня пластиковым взглядом, смущали щелчки камеры, а потом вид собственного тела на глянцевой бумаге: но все это меня впечатлило.
— Впечатлило? — шутил Жюст. — Скорее уж это меня должно было впечатлить то, что ты сделала! Ты же совершенно бесстрашная, моя Аньес! Настоящая маленькая воительница!
Мы никогда не говорили об эпизоде с Абелем, кроме как намеками. Иногда у меня возникало ощущение, что ему неизвестны детали нашей короткой встречи. Что мог сообщить ему Абель, попавший в ловушку своего эго и своей жажды мести?
— Ты будешь великолепной моделью. Красота и сила. Позируй для меня, Мамочка.
Я слушала его, закрывая глаза. Жюст заключал меня в объятия, положив подбородок мне на плечо, и все твердил, как ему хочется в тропики, к океану.
— Ты ведь полюбишь океан, Мамочка, верно?
Я отвечала: только не песок, Жюст, не могу видеть песок.
Мне надо было многое привести в порядок. Прежде всего прояснить дело с Франсуа. Он еще не объявлялся, наверняка опасаясь худшего — но в конце концов рано или поздно объявится. Я предпочла предвосхитить это и избежать их столкновения с Жюстом. Позвонила ему, когда он только вернулся из рейса. Его голос дрожал от волнения. Он все повторял: это ты, Аньес, это и вправду ты, господи!
В тот день я поняла. Хотя могла бы и раньше догадаться: такая преданность, отчаянное желание помочь и это постоянное внимание. Но все это было так далеко от меня. Теперь я возвращалась к жизни и все прояснялось: мужчина смотрел на меня отнюдь не с дурными намерениями — однако, увы, он не был Жюстом.
