Чако. Своя чужая война - Федоров Михаил Иванович
Алёша открыл глаза. Уже рассвело, но до завтрака время ещё оставалось. Он второй день находился в Асунсьонском госпитале. Осколок мины — там, на берегу Пилькомайо — пробил ему грудную клетку и застрял в правом лёгком. Аргентинский военный хирург извлёк смертоносное железо и наложил герметичную, как и положено в таких случаях, повязку — в этом ему повезло: место расположения батальона Аргентинской пограничной стражи оказалось совсем рядом с местом сражения. Запоздай медицинская помощь хотя бы на пару часов, спасти его уже не удалось бы.
Потеряв сознание на берегу реки, он ненадолго пришёл в себя, когда его, уже раздетого, укладывали на хирургический стол. Потом — закрывающая нос и рот маска с сильным запахом эфира и снова беспамятство. Пробуждение и тупая давящая боль в груди. Плотная белая повязка, посреди которой медленно росло пятно вишнёвого цвета. Потом пятно расти перестало и потемнело.
Двенадцать солдат Алёшиного взвода вместе с раненым командиром аргентинцы отправили на лодке вниз по Пилькомайо. На пятьсот километров сплава ушло три дня. Из двенадцати человек здоровыми были семеро, они-то и гребли, меняя друг друга на вёслах и помогая течению нести их вниз — до встречи Пилькомайо с рекой Парагвай неподалёку от Асунсьона. Ошибся Роберто, не стали аргентинцы интернировать перешедших границу солдат. Помогли, дали в дорогу медикаментов и продуктов, и отпустили — с Богом!
Солдаты старались грести размеренно, и большая лодка шла по спокойным водам Пилькомайо плавно, не тревожа раненого командира. Придя на второй день пути в себя, Алёша спросил:
— Где остальные? Где Роберто?
— Не беспокойтесь, господин лейтенант, — ответил кто-то за спиной, — их отправят завтра. У Роберто сложная рана, хирург пытается сохранить ему ногу.
Алёша выдохнул и, расслабившись, снова заснул. Плыли торопливо, не выходя на берег для ночёвки. Ели холодную пищу, и бодрость гребцов поддерживали лишь терере да короткие периоды сна — насколько возможно спать в качающейся лодке.
— Не беспокойтесь, господин лейтенант, — говорил уже другой голос, — врач сказал, что опасность миновала, но лучше вам попасть в руки хирурга в хорошей клинике. Вот и спешим.
Алёше кололи обезболивающее, и его затуманенное сознание не могло определить, кому принадлежат эти знакомые голоса. Но если солдаты так беспокоятся о нём, значит, он был хорошим командиром. Хотя почему — был? Свят-свят-свят, Алёша мысленно перекрестился. Не хватало ещё накаркать!
— Дайте терере, — попросил он. И чьи-то руки тут же поднесли к его лицу калебас с холодным чаем. Он сделал через бомбилью несколько глотков и откинулся на мягком ложе, забывшись глубоким сном. Терере, обычно возбуждающий, на этот раз выступил в качестве снотворного. Привычный вкус оказал терапевтическое расслабляющее воздействие, а содержащиеся в коре падуба алкалоиды просто не успели подействовать на раненого.
К вечеру третьего дня, когда лодка находилась уже в двух километрах от места впадения Пилькомайо в Парагвай, к ней подошёл аргентинский пограничный катер. Узнав, что солдаты вышли из окружения при Каньяда-Стронгест и сейчас везут тяжелораненого офицера в Асунсьонский госпиталь, пограничники не стали их задерживать. Отдав честь, пообещали сообщить по радиостанции на парагвайскую сторону. Спустя полчаса их встретил катер с гюйсом [74], на белом полотнище которого был изображён красно-синий Андреевский крест с золотой звездой в перекрестье диагоналей. Алёша впервые видел военно-морской флаг Парагвая, и сквозь накатывающее беспамятство подумал, что правильнее было бы сказать "военно-речной", и даже мысленно улыбнулся из последних сил по этому поводу. Он уже не помнил, как пограничники осторожно перенесли его на катер и приняли всех легкораненых, велев здоровым гребцам отогнать лодку в порт.
Его поместили в палату, где лежали ещё пятеро офицеров, самому старшему из которых было не больше двадцати пяти лет. Трёхдневное путешествие по реке лишило его последних сил, и Алёша пребывал в состоянии полной прострации. Он метался между явью и забытьём, порой не различая, где кончается одно и начинается другое. Аргентинский врач, объявивший о том, что опасность для него миновала, или добросовестно заблуждался, или просто поторопился отправить с аргентинской территории тяжелораненого офицера воюющей армии сопредельного государства, не желая нести — перед Богом ли, а может, перед людьми — ответственности в случае его смерти.
Парагвайский врач, сняв повязку, внимательно посмотрел на Алёшу, и взгляд его был серьёзен. Он обработал края раны йодом, смазал какой-то вонючей мазью и вновь замотал бинтом. Потом принёс бутылку, на этикетке которой Алёша прочитал надпись: "MORPHINUM solution" [75]. Аккуратно налил в большую столовую ложку и сказал:
— Выпей. Тебе надо хорошо выспаться.
Алёша, едва приподняв голову над подушкой, выпил обезболивающее. Врач заботливо промокнул его губы салфеткой и вытер со лба пот. Спустя десять минут Алёша крепко заснул. Сон был пустым — тёмным, даже чёрным. В нём не было ничего — ни весёлой лёгкости выздоравливающего, ни давящего мрака тяжелобольного человека. Словно время вдруг перестало для него существовать — остановилось и зависло где-то там, где его существование кому-то нужно, а Алёша вполне неплохо может обходиться и без него. Переход от полубодрствования ко сну произошёл моментально — словно кто-то одним движением руки выключил электрический свет. Столь же быстрым оказалось и пробуждение…
Алёша открыл глаза и огляделся. Соседи по палате относились к категории выздоравливающих, поэтому не были прикованы к кроватям. Из пятерых двое отсутствовали, один, зевая, смотрел в окно, а ещё двое, у которых на обоих было всего две целых ноги, играли в шахматы. Причём по ним было видно, что отсутствие конечностей не повлияло на оптимистическое отношение к жизни и более всего их сейчас заботит не отсутствие ног — у одного левой ступни, у другого правой голени, — а шахматная партия, где белые явно захватили центр поля, а вместе с ним и инициативу.
Алёша прислушался к себе. Голова была ясная, но всё тело ломило, а рана на груди пульсировала тупой, но ощутимой болью. Немного знобило — глубокий сон вкупе с лекарством не смогли полностью побороть недуг.
Дверь палаты открылась. Шахматисты оторвались от игры, заулыбались и схватились за прислонённые к стене костыли, чтобы стоя приветствовать вошедшего. Это был одетый в белый халат высокий мужчина лет семидесяти, обладатель блестящей лысины и пышных седых усов с любовно подкрученными концами. Мельком глянув на Алёшу, он обратился к игрокам по-испански:
— Как себя чувствуете, господа больные?
— Спасибо, доктор, хорошо, — ответил тот, что был без ступни, и его товарищ кивнул, — скоро бегать будем. Когда нас домой отпустят?
— Недели две ещё придётся полежать, — ответил врач, — и вы подлечитесь, да и командиры ваши все нужные документы оформят.
Не слушая ответа, он повернулся к Алёше и сказал по-русски:
— Ну что, молодой человек, где вас так угораздило-то? И как вас зовут?
Алёша до того отвык от родного языка, что сразу и не понял, о чём его спросили. Через несколько секунд, осознав, что перед ним соотечественник, улыбнулся радостно, как ребёнок:
— Алёша. Степанов. Миномётный осколок.
— Очень приятно, Алёша. А меня зовут Иван Христианович [76]. Я хирург. Про осколок мне уже сообщили. Повторю вопрос: при каких обстоятельствах получили ранение?
— Война, — пожал Алёша плечами. — Попали под миномётный обстрел. Хорошо ещё, ушли на аргентинскую территорию. Там и прооперировали. Потом трое суток сплавлялись по реке до Асунсьона.
— М-да, — задумчиво произнёс Иван Христианович, — кажется, Бог вас любит. С таким ранением — да три дня сплавляться на лодке…
Он в упор посмотрел на Алёшу:
