Чако. Своя чужая война - Федоров Михаил Иванович
— Ну что ж, шанс есть, — сказал Иван Христианович, подняв на Алёшу глаза и улыбнувшись.
— Да, шанс есть, — подтвердил доктор Антонио. — Но вам, молодой человек, три дня придётся основательно потрудиться.
Слова эти прозвучали настолько неискренне, что Алёше показалось, будто всё, что у него осталось — это шанс, а через три дня он, возможно, умрёт. Стараясь не показать тот ужас, который навалился на него после слов доктора Антонио, он молча кивнул.
Иван Христианович взял его руку и пожал, после чего врачи вышли из палаты. Уже на выходе Алёша услышал, как доктор Антонио произнёс негромко, обращаясь к коллеге:
— Надо бы на три дня приставить к нему персонального медбрата пограмотнее. Всё-таки дело серьёзное. Вероятно развитие гангрены.
Вскоре Алёшу накрыла волна жара, время от времени сменяющегося ознобом. Дрожа всем телом, он кутался в одеяло, чтобы спустя полчаса в горячечном приступе откинуть его на спинку кровати. Заболевание, словно опасавшееся проявлять себя в присутствии врачей, теперь распоясалось вовсю. Сильно болела голова, ломило всё тело. Он не знал, как поудобнее улечься в кровати, чтобы уменьшить боль в костях и суставах.
Соседи по палате смотрели на него с сочувствием, и в их взглядах всё более заметным становилось общее убеждение, что жить ему осталось недолго. Алёша подумал, что они, наверное, за время своего госпитального бытия неоднократно видели, как в агонии умирают тяжелораненые, и ему от этих мыслей становилось ещё хуже.
Тот сосед, который любил смотреть в окно, заметил, что Алёша облизывает пересохшие губы, и, выбежав в коридор, вернулся со стаканом прохладной воды. Он придерживал Алёшину голову, пока тот пил, а потом, оставив стакан на подоконнике, снова вышел. Потом Алёша то ли заснул, то ли потерял сознание, а когда пришёл в себя, то увидел, что в палате появился наполненный почти доверху графин.
Он всё ждал, что появится медбрат, о котором сказал доктор Антонио, но никого не было. Алёша потерял ощущение времени. Он не знал, сколько часов прошло после того, как за врачами закрылась дверь. Лишь когда начало смеркаться, понял, что весь день ничего не ел. Глаза обитателей палаты были очень серьёзны…
Над ним склонилось лицо. Бронзовая кожа, орлиный нос, морщины. Типичный гуарани лет сорока — пятидесяти. Одет как госпитальный медбрат — в чистые холщовые штаны неопределённого цвета и такую же свободную рубаху навыпуск… Может, это и есть тот самый обещанный санитар? Но почему так поздно?
Алёша скосил глаза: за окном стояла ночь, все его соседи по палате спали. Он снова посмотрел в лицо санитара. Оно показалось ему знакомым. Совершенно точно, он его где-то видел!
— Не вспомнил, — укоризненно произнёс человек, и у Алёши сразу всплыло: Каньяда-Тариха, "битва шифровальщиков", пленные боливийцы и странный пожилой индейский шаман, сумевший незаметно пройти между охранявших его часовых, чтобы подсесть к костру, у которого дожидались ужина Роберто и Алёша.
Налитый в калебас странный напиток аяуаска, и требование… нет, скорее совет вспомнить нечто, способное в дальнейшем помочь ему, Алёше. А он, выходит, не вспомнил. А Роберто?
— Ты как здесь? — хрипло спросил Алёша. — Ты же пленный.
— Я там, где могу принести пользу. Врачи это поняли и пустили меня в госпиталь. Здесь кормят, а я помогаю. — Шаман хихикнул. — Или они мне помогают.
Алёша раньше уже слышал, что боливийцев используют на различных работах и даже сдают "в аренду" хозяевам чакр и мелких мастерских, где пленные работают за еду. О том, чтобы бежать, никто из них и не помышляет, предпочитая дожидаться окончания войны в парагвайском тылу.
Поэтому не было ничего невероятного в том, что пленный вражеский солдат стал медбратом в госпитале. То, что он принадлежит к гуарани, скорее всего, стало для людей, ответственных за распределение пленных на работу, весомым аргументом при выборе для него рода занятий.
— Узнал, — улыбнулся шаман. — Но не вспомнил.
Алёша хотел спросить — что же он должен был вспомнить, но шаман жестом остановил его. Просто сделал вялое движение правой рукой с полусогнутыми пальцами, и ему расхотелось о чём-то спрашивать. Напротив, появилось желание откинуться на подушке и расслабиться. Спать… Спать…
— Поспи, — словно отвечая на его мысли, произнёс шаман, — а я тебя лечить буду. А то эти доктора ничего не умеют.
Уже сквозь полудрёму он видел, как шаман произносит над ним какие-то слова, почти беззвучно шевеля губами, потом переливает из одной раскрашенной плошки в другую то ли воду, то ли какую-то другую жидкость. Потом жжёт прямо в палате пучки сухой травы, отчего помещение наполняется ароматным, но не удушливым дымом — густым, жёлтым, поднимающимся к потолку такими плотными клубами, что их, кажется, можно пощупать руками. Чётко очерченными, упругими клубами. "Сейчас кто-нибудь прибежит, — подумал Алёша, проваливаясь в сон, — подумают, что пожар…"
Утром, как и накануне, его разбудила беседа Ивана Христиановича и доктора Антонио.
— Кажется, ухудшения нет, — говорил парагваец, внимательно рассматривая Алёшино лицо.
Заметив, что пациент открыл глаза, сказал:
— А сейчас меряем температуру.
Алёша взял градусник. Врачи присели на табуреты.
— Как самочувствие? — спросил по-русски Иван Христианович.
— Спасибо, — хрипло ответил Алёша, — держусь.
— В этом я не сомневаюсь, — сказал доктор, — расскажи, что ты ощущаешь: голова болит, рана или ещё что-то?
— Рана. Всё тело болит, как будто по мне танк проехал, и во рту пересохло. И голова немного.
Доктор Антонио оттянул вверх веки и посмотрел в глаза. Пощупал пульс.
— Восемьдесят два удара в минуту. Немного учащённый для его возраста, белки глаз нормального цвета. Кажется, состояние стабилизировалось.
— Стабильно тяжёлое, — сказал Иван Христианович.
— Да, о положительной динамике говорить рано, но, кажется, тенденция неплохая.
— Я есть хочу, — сказал Алёша.
Врачи переглянулись.
— Экий ты! — засмеялся Иван Христианович. — Сначала давай температуру измерим. Да не тяни градусник, подожди ещё две минуты.
Температура оказалась на целый градус ниже, чем накануне, но была всё ещё достаточно высокой.
— Итак, молодой человек, — тоном лектора произнёс доктор Антонио, — продолжаем лечение. Не забываем о процедурах, правое лёгкое вам следует основательно пролечить. И хорошее питание. Сейчас идите в столовую, я распоряжусь, чтобы вам была назначена диета.
— Доктор Антонио, Иван Христианович, — с мольбой сказал Алёша, — скажите, Роберто Фернандес в госпитале? И что там, на фронте?
Несколько секунд висело молчание, потом Иван Христианович произнёс:
— Фернандес в госпиталь не поступал. А на фронте, — он помрачнел, — ты сам должен понимать. Несколько наших дивизий разгромлены. Много погибших и пленных. И раненых. Госпиталь загружен полностью.
Он в задумчивости пожевал губами. Алёша молчал, переживая отсутствие известий о Роберто. Жив ли? Может, он из-за ранения остался в Аргентине и просто не может добраться до Асунсьона? Доктор Антонио, не понимая русской речи, просто стоял молча.
— При отступлении от Каньяды погиб наш соотечественник, — произнёс Иван Христианович. — Николай Иосифович Гольдшмидт [81].
— Вы его знали? — спросил Алёша.
— Немного. Капитан. Он был начальником штаба пехотной дивизии. А в мировую — только прапорщик. Многие русские сделали в Парагвае неплохую карьеру.
Алёша не знал, что ответить. Он привык к смертям людей, с которыми много дней находился рядом и делил все опасности военной жизни. Его тоже могли убить. Вот упала бы та мина чуть ближе — и вместо осколочного ранения лёгкого ему вполне могло оторвать голову. Раньше он известия о смерти русских участников войны воспринимал как сообщения о смерти родственников, но это всё было до первого сражения, в котором ему довелось участвовать. С тех пор боль утраты… притупилась, что ли? Он стал спокойнее относиться к смерти, хотя, конечно, не боятся её только глупцы или те, кому уже нечего в жизни терять. А Гольдшмидта он даже не знал.
