Чако. Своя чужая война - Федоров Михаил Иванович
— Однако мудрую русскую поговорку забывать не следует.
— Какую?
— И даже не одну. Вот, например: "На Бога надейся, а сам не плошай". Или другую: "Бог-то Бог, да и сам не будь плох". А поэтому призываю вас, юноша, соблюдать мои указания предельно точно и в полном объёме.
— Мне уже лучше, чем вчера, — сказал Алёша.
— Обманчивое состояние, юноша, обманчивое. Всё может измениться в мгновение ока. Все пилюли, которые я вам пропишу, будьте любезны, принимайте без разговоров. И не забывайте про ингаляции. А вот двигаться надо пока поменьше. Только на процедуры и обратно. И по нужде, конечно.
— Хорошо, Иван Христианович. Я и сам умирать не хочу, — пошутил Алёша. — Скажите, прошу вас. Вслед за мной должны были привезти моего друга, его зовут Роберто Фернандес. Он поступал в госпиталь? Он офицер, командир роты.
От волнения он даже сел в кровати, морщась от боли. Врач задумался:
— Фернандес? Нет, кажется, в последние три дня офицеров с такой фамилией не поступало. Но я узнаю. Возможно, что-то упустил. Возраст всё-таки.
Алёше хотелось ещё поговорить с Иваном Христиановичем. Только сейчас он понял, насколько истосковался по родной речи! После первых услышанных русских слов у него в голове словно что-то затрепетало, как бабочка у зажжённой электрической лампочки, и даже зачесалось. Те редкие и короткие разговоры с Гусятниковым приходилось вести на испанском или на гуарани, чтобы было понятно другим офицерам батальона. А тут… Но врач, кивнув на прощание, уже вышел из палаты.
Шахматисты, прислушивающиеся в звукам незнакомой речи, едва за ним закрылась дверь, оставили игру и повернулись к Алёше.
— Эй, русский, — сказал тот, у которого не было ноги до колена, — это ты из тех, кто трое суток в Каньяде боливийцев за нос водил?
— Наверно, я, — ответил Алёша. — Только я не один.
— Знаем. Ребята, которые с тобой были, рассказали. Они в другом корпусе, для легкораненых. Говорят, в Аргентину ушли?
— Да.
— И вас в Пилькомайо чуть кайманы не съели.
— Не съели.
— Хорошо, что пираньи не напали. Они, может, всех не съели бы, но откусили бы что-нибудь, без чего лучше и не жить.
Они рассмеялись. Алёша тоже улыбнулся, хотя мысли его носились далеко — там, за полтысячи километров отсюда, где осталась половина его взвода и Роберто. Из разговоров во время сплава он понял, что раненых, кроме Роберто, было четверо, и все — неопасно. Но вот командир роты… почему же их нет так долго? То ли врачи действительно борются за его ногу, то ли… Алёша не хотел продолжать мысль. Он снова лёг и укрылся простынёй. Его начинало знобить. Алёша взял сложенное в ногах одеяло и укрылся им. Озноб не прекращался. Он потрогал голову: кажется, поднимается температура.
Заканчивалась парагвайская осень, надвигался июнь — первый зимний месяц. И хотя дневная температура нечасто опускалась ниже двадцати градусов по Цельсию, ночью иногда могло быть довольно холодно. Но сейчас только вечер и за окном стоит жара.
— Ребята! — позвал Алёша шахматистов, которые, оставив раненого в покое, снова уселись за доску. — У меня, кажется, жар начинается. Или озноб, чёрт их разберёт. Позовите кого-нибудь.
Шахматисты, оторвавшись от игры, посмотрели на него, потом разыграли на руках "камень, ножницы, бумага", и проигравший вышел из палаты. Через несколько минут он вернулся с санитаром. Алёша, которого трясло всё сильнее, заметил у него пустой по локоть правый рукав больничного халата. Очевидно, это был бывший солдат, после ранения и ампутации оставшийся при госпитале.
Санитар с важным видом протянул Алёше медицинский термометр и присел на кровать, дожидаясь результатов измерения. Взглянув на серебристый столбик ртути, далеко переваливший за тридцатидевятиградусную отметку, присвистнул и выбежал из палаты.
Вскоре появился парагвайский доктор — среднего роста смуглый крепыш с голубыми глазами, контрастирующими с его явно неевропейским обликом. Он ещё раз поставил градусник, оттянул Алёше верхние веки, внимательно рассматривая белки глаз, пощупал под челюстью и в подмышках. Взглянув на градусник, ничего не сказал, а, достав из принесённой с собой сумки с красным крестом ампулу, сноровисто вскрыл её наждачным резаком и набрал содержимое в шприц, который извлёк из ещё тёплого блестящего бикса [77].
— Родные есть? — спросил врач по-испански.
— Всё так плохо? — слабо улыбнулся Алёша, мгновенно выстроивший логическую цепочку, последним звеном которой было извещение родственников о кончине героя.
— Ещё не знаю, — не стал лукавить парагваец, — ночь переживёшь, а завтра придёт доктор Антонио. Это его специализация.
— Есть. Здесь, в Асунсьоне. Но извещать пока не надо.
После укола Алёша почти сразу уснул. Сон его был глубоким, без метаний и сновидений. Его не разбудили ни поссорившиеся соседи по палате, которые после наскучивших шахмат взялись за карты, ни звонкое звяканье металлического ведра, принесённого в палату уборщицей уже утром. Он проспал завтрак, и разбудил его лишь разговор, который вели у его кровати Иван Христианович и неизвестный ему парагваец, оказавшийся тем самым обещанным накануне доктором Антонио.
— Просто удивительно, что он выжил после такого ранения, — говорил доктор Антонио, — путешествие по реке вполне могло убить его. Дежурный врач сообщил, что зафиксировал повышение температуры, вколол анальгетик и дал выпить стрептоцида. Но для полного излечения этого недостаточно. Будем наблюдать, порой молодой организм творит невероятное.
— Я целиком полагаюсь на вас, коллега, — отвечал Иван Христианович, — у меня несколько иной профиль. Я, видите ли, чувствую некоторое расположение к этому юноше. Родились в одной державе всё-таки. Хоть и не существующей ныне.
Заметив, что Алёша открыл глаза, он преувеличенно бодро произнёс по-русски, протягивая градусник:
— Давайте-ка, молодой человек, померяем температуру.
Алёша и без того чувствовал, что недуг никуда не делся, лекарство и долгий сон лишь слегка приглушили течение заболевания. Дожидаясь результата, Иван Христианович и Антонио беседовали, обильно сдабривая речь латинскими терминами.
— В подобных случаях ещё в древности египтяне и индийцы прикладывали к ранам хлеб, покрытый зелёной плесенью, — сказал доктор Антонио, — античные авторы пишут, что часто эта мера помогала спасти раненым жизнь.
— Я знаю об этом, — кивнул Иван Христианович, — всё дело в плесневых грибах рода Penicillium.
— Верно, — согласился парагваец, — и прежде всего это Penicillium chrysogenum и Penicillium notatum [78]. Сейчас в Англии один микробиолог проводит опыты по извлечению из этих грибов активного вещества, способного совершенно подавлять деятельность болезнетворных бактерий.
— Уж не об Александре ли Флеминге [79] вы говорите? — поинтересовался Иван Христианович.
— Именно о нём. По последним сведениям, его успехи пока слишком скромны. Но если у него получится, это перевернёт всю медицину, и прежде всего — военную. Смертность от ранений резко сократится.
— Уж лучше бы сократились сами войны, — вздохнул Иван Христианович.
— Увы, этот вопрос не является компетенцией медиков, — грустно кивнул доктор Антонио. — Но новое лекарство найдёт применение и вне полевых лазаретов. Оно, например, будет очень востребовано при лечении респираторных заболеваний. По прогнозам, бактерии родов Streptococcus и Staphylococcus крайне восприимчивы к веществу, содержащемуся в Penicillium notatum.
Они, забыв о больном, пустились в обсуждение перспектив будущего лекарства. Алёша, слушая их взволнованную беседу, в которой промеж испанских слов мелькали Treponema pallidum и Mycobacterium tuberculosis [80], понимал лишь, что в ближайшем будущем из Лондона должна снизойти на нашу грешную землю некая панацея. Спохватившись, что, увлёкшись беседой, совсем забыли о пациенте, они наконец взяли у него градусник.
