Чако. Своя чужая война - Федоров Михаил Иванович
И он прыгнул, повалив ближайшего боливийского солдата на землю, и, в одно мгновение перекусив ему шею, начал терзать. Это действо было так невероятно и так не вписывалось в привычную картину сражения, даже самого жестокого, что боливийцы, едва прошло первое оцепенение, побежали, объятые суеверным ужасом. Никто и не подумал даже попробовать сразить выстрелом невесть как оказавшееся здесь животное, которое ведёт себя совсем не так, как должен вести обычный ягуар.
Дон Педро, словно понимая суть происходящего перед его глазами, не имеющего ничего общего с охотой, бросил только что убитого им солдата и большими прыжками кинулся вдогонку за убегающими боливийцами. Догнав самого нерасторопного, дико вопящего от ужаса бойца, повалил его на траву и тоже перегрыз ему шею. Когда он поднял вымазанную человеческой кровью морду над ещё дёргающимся трупом, усы его грозно топорщились, глаза яростно сверкали, а из пасти исходил утробный рык, так не похожий на те мурлыкающие звуки, которые издавал Дон Педро, находясь в благостном расположении духа. Это был рык торжествующего Небесного Ягуара, вышедшего на охоту. Даже привычные к нему солдаты парагвайского батальона почувствовали нечто сверхъестественное в таком внезапном и своевременном появлении ушедшего за добычей ягуара и в том паническом ужасе, который он внушил врагу.
Начинало светать. Отправленный вслед отступившим боливийцам отряд вернулся с сообщением, что на расстоянии пяти километров врага нет. В результате ночного нападения погибли двадцать парагвайцев, враг же лишился двадцати трёх бойцов, чьи тела так и остались лежать на месте ночного отдыха батальона. Семнадцать человек были легко ранены и могли самостоятельно передвигаться, но самым гадким было то, что четверо ранены тяжело и их теперь придётся нести. Гусятников, находясь в мрачном настроении, собрал офицеров батальона.
— Господа, — сказал он, — ситуация у нас довольно сложная. Уходить надо как можно быстрее, но у нас тяжелораненые. Вьючных животных нет, поэтому раненых надо будет нести. Это сильно задержит нас.
— Предлагаю оставить тяжелораненых здесь, — сказал командир одной из рот с погонами первого лейтенанта. — Боливийцы скоро вернутся и окажут им медицинскую помощь.
— Они окажут помощь нашим солдатам только после своих, — возразил Роберто, — и только в том случае, если у их врачей будет время и ещё останутся медикаменты.
— Мы можем оставить здесь часть наших бинтов и лекарств, — не сдавался офицер, — и записку, что надеемся на их благородство. До сих пор никто не замечал, что боливийцы плохо обращаются с пленными.
— Не стоит рисковать, — слегка раздражённо сказал Роберто, — этой ночью они получили хороший отпор, хотя были уверены, что застанут нас врасплох. Я видел на их лицах смертельный ужас, когда Дон Педро выскочил из зарослей и начал рвать солдат на куски. Не думаю, что они быстро забудут этот кошмар. Даже если их офицеры будут против, какой-нибудь мерзавец захочет отыграться на беспомощных врагах. Мы не можем этого предсказать.
Офицеры загомонили, вспоминая недавний бой. Появление ягуара, действительно, оказалось очень кстати. Набранные в провинции боливийские солдаты наряду с официальным католичеством нередко сохраняли в душе языческие верования, в которых Небесный Ягуар занимал одно из главных мест. Потому и испытали суеверный ужас, посчитав, что это духи заключили с парагвайцами союз и сражаются на их стороне.
Около минуты Гусятников стоял в задумчивости, слушая споры своих подчинённых. Потом откашлялся и громко сказал:
— Господа офицеры!
Разговоры затихли. Все посмотрели на командира батальона, принявшего решение об их дальнейшей судьбе.
— Господа офицеры! — торжественно произнёс Гусятников. — Несмотря на поражение, война продолжается. И мы не имеем права дать врагу понять, что мы испугались и полагаемся на его милосердие. Поэтому мы забираем раненых с собой. Думаю, они сумеют восстановить здоровье и ещё покажут, кто в действительности лучший солдат в Чако.
В ответ на его краткую речь офицеры батальона взорвались одобрительными криками. Алёша слышал, как рядом с ним кто-то сказал негромко и радостно стоящему рядом товарищу:
— Я же говорил, что будет так!
— Каждого раненого будут нести четыре бойца, — приказал Гусятников. — Каждые два часа — смена. Готовность к выступлению — через пятнадцать минут. Выполнять!
Все разошлись по своим ротам и взводам, и возникла обычная суета, которая всегда бывает в армии, когда подразделение после отдыха собирается выступать в поход. Но в суете этой не было ничего беспорядочного. Каждый знал своё место и свою задачу — и так тоже бывает всегда, если солдаты хорошо обучены и командиры отдают ясные, понятные и целесообразные приказы.
Спустя десять минут рота Роберто стояла, полностью собранная и экипированная. Единственный тяжело раненный уложен на носилки, стоящие на земле. Рядом переминались с ноги на ногу четыре крепких бойца, назначенные для его переноски. Гусятников кивнул, давая понять, что оценил точность и быстроту выполнения Фернандесом приказа о выступлении, и подошёл к обгоревшему огнемёту, который боливийский солдат сбросил с себя в надежде вырваться из столба объявшего его пламени. Командир батальона тронул резервуар носком сапога и рукой подозвал офицеров роты. Когда они подошли, сказал:
— Германский. Встречал я такие. В конце мировой войны немцы их часто использовали. Векс [72]. Предназначаются они для городского боя, когда противник засел в подвале или в укреплении. Штурмовать — значит гробить своих солдат. Тогда огнемёт подходит лучше всего. Ужасное оружие.
Гусятников постоял некоторое время, усмехнулся:
— Ума не приложу, почему боливийцы решили использовать огнемёт в полевых условиях. Здесь эффективность его невысока. Что и подтвердило нынешнее сражение. Разве что по нервам бьёт здорово. Да, наверно, именно поэтому. Но вот в городе, — он снова усмехнулся, и глаза его блеснули как-то нехорошо, — огнемётчиков мы в плен не брали. Никогда.
К Гусятникову подошли командиры других рот и доложили, что всё готово к выступлению. Командир батальона с грустью посмотрел на них, потом на Роберто.
— Господа, как ни тяжело мне об этом говорить, но противник легко нас нагонит, потому что мы не сможем двигаться быстро. Поэтому я принял решение — одну роту оставить в арьергарде.
Повисла тишина. Все понимали, что это значит. Кому-то надо прикрыть тыл отступающего батальона, чтобы ценою своей жизни спасти других. Без сомнений, оставшимся придётся крайне тяжело. Батальон с трудом отбил ночное нападение, поэтому та рота, что окажется одна против значительно превосходящих сил противника, почти обречена. Сдаваться нельзя, ведь тогда враг сумеет быстро нагнать батальон. В том-то и смысл, чтобы задержать боливийцев как можно дольше. А это — смерть. Почётная, достойная уважения, но смерть. Гусятников посмотрел на Роберто:
— Это будет твоя рота, Фернандес. Твои бойцы подготовлены лучше других, поэтому, вероятнее всего, сумеют справиться с поставленной задачей.
Роберто молча кивнул.
— Боевая задача — задержать боливийцев на трое суток. Да, Фернандес. С минимальной рекогносцировкой, без миномётов и пулемётов. Все боевые решения — на тебе. Разрешаю любой манёвр. А теперь командиры остальных рот передадут твоим бойцам половину оставшихся боеприпасов, а вы им — своих раненых.
— У меня несколько человек ранены легко, — сказал Роберто, — они не захотят уходить.
— И всё же они уйдут. А раненые у тебя ещё будут. И не только раненые.
Гусятников взглянул на Алёшу и сказал по-русски:
— Ну что, морда рязанская? Не знаю, как буду в глаза Николаю Сергеевичу и Ирине Васильевне смотреть. И брату твоему с сестрой, которых ты ни разу не видел. Но… по-другому я не могу. Нельзя.
— Понимаю, господин майор… Виктор Андреевич, — ответил Алёша, стараясь, чтобы голос его не дрогнул.
— Считай, что Таракановку свою защищаешь. Хоть и не помнишь её, но — Родина. А вместе с Таракановкой — отца и мать. И двойняшек. Помни об этом.
