Чако. Своя чужая война - Федоров Михаил Иванович
Дон Педро словно понимал, что Роберто, как и все бойцы его роты, имеет ограниченный запас пищи, поэтому не стал взваливать на них заботу о своём пропитании, да и вряд ли он стал бы есть солдатские галеты. Каждый день он исчезал на два-три часа, а по возвращении его усатая морда была измазана красным. Весь батальон уже знал, что ручной ягуар командира второй роты идёт с ними в сражение, поэтому при его виде никто не пугался и не открывал огня. А сам Дон Педро был достаточно умён, чтобы выходить к войсковой колонне именно в том месте, где находилась рота Роберто, не давая возможности незнакомым с ним солдатам проявить своё стрелковое мастерство.
Парагвайские дивизии шли уже семь дней. Семнадцатого мая разведка с недоумением обнаружила вражеский полк, совершающий некий непонятный манёвр, но до осознания надвигающейся беды было ещё далеко. Парагвайцы не подозревали, что втягиваются в гигантскую ловушку, заготовленную для них боливийцами. Прозрение наступило в ночь на девятнадцатое мая, когда головное подразделение походного охранения наткнулось на боливийскую дивизию, усиленную артиллерией и сапёрным корпусом. Попытка атаковать противника захлебнулась: враг, вопреки решительному натиску парагвайцев, не побежал, а, напротив, отбив атаку, сам перешёл в наступление.
Феликс Эстигаррибия, имея богатый опыт войны с численно превосходящим противником, понял свою ошибку очень быстро. Способность признавать свои ошибки и быстро принимать верные решения для их устранения и есть то качество, что отличает выдающегося военачальника. О продолжении наступления не могло быть и речи: боливийцы перерезали дорогу в тылу парагвайских дивизий, и спасти войска можно было, лишь действуя быстро и решительно. Был отдан приказ на отступление, но кому-то следовало задержать врага, пока основные силы с боем пробиваются из окружения. Наскоро созданные укрепления занял батальон капитана Хоэля Эстигаррибии [69].
Батальон, состоящий из ста семидесяти трёх солдат и офицеров, шесть дней сдерживал многократно превосходящие силы боливийцев, насчитывавшие более четырёх тысяч солдат! Парагвайцы терпели невероятные лишения, у них кончались боеприпасы, почти не было еды. Солдаты съели двух вьючных мулов, находя при этом силы шутить: "Зато теперь мы будем лучше брыкаться".
Атаки продолжались почти круглосуточно, и после того, как у измождённых парагвайцев закончились патроны, остатки батальона с отчаянной решительностью пошли на прорыв. Но не получилось… Когда к боливийскому полковнику Ривасу привели пленённого Эстигаррибию, тот обнял капитана, сказав при этом: "Я обнимаю парагвайского льва". Победители часто бывают великодушны к побеждённым.
Боливийцы проявили к пленным благородство: раненым была оказана медицинская помощь, а в тыл защитников "редута Эстигаррибии" отправили не пешком, как делали обычно, а на грузовиках. Упорство капитана Эстигаррибии и его батальона не только явило пример воинской доблести, но и спасло две парагвайские дивизии от окружения и полного разгрома.
Батальон майора Гусятникова отступал в арьергарде парагвайской армии. Радиосвязь с командованием отсутствовала, и Гусятникову часто приходилось действовать на свой страх и риск. Хотя основные силы боливийцев были остановлены у "редута Эстигаррибии", небольшие отряды постоянно нападали на разрозненные подразделения парагвайцев. На рассвете двадцатого мая, когда солдаты отдыхали после тяжёлого марша, батальон атаковали.
Место, где расположились парагвайцы, представляло собой обычную для Чако картину: плоская равнина, редко поросшая кустарниками, среди которых тут и там торчали свечками кебрачо, широко раскинули ветви гигантские сейбы [70], топорщили округлые бока причудливые бутылочные деревья [71]. В такой местности было легко подкрасться к лагерю незаметно, особенно ночью, поэтому Гусятников распорядился выставить сторожевое охранение в двухстах метрах от лагеря, чтобы при ночном нападении у солдат было время приготовиться к обороне.
Для нападения было выбрано предрассветное время, когда спится слаще всего, а переход от глубокого сна к бодрствованию наиболее сложен. Первые выстрелы раздались, едва только небо на востоке начало светлеть. Часовые вовремя заметили опасность и открыли огонь, извещая спавших товарищей о нападении. Как-то сразу всё вокруг загрохотало, заискрилось, закричало страшными голосами. Алёша снова, как тогда, на дороге между Сааведрой и Алиуатой, потерял управление взводом. Боливийские солдаты, стреляя на бегу, всем скопом навалились на едва успевших приготовиться к бою парагвайцев. Среди низкого кустарника Чако началась рукопашная схватка.
Боливийцы были уверены, что сумеют застать противника врасплох, поэтому встреченное ими сопротивление здорово их обескуражило и охладило первоначальный пыл. Но офицеры свистками гнали солдат в атаку, и так просто остановить яростный напор бойцов, уже почувствовавших вкус первой большой победы в этой войне, было непросто. В считанные секунды место, где только что мирно спали несколько сотен человек, превратилось в арену яростных схваток.
Алёша быстро опустошил магазин своего маузера и, примкнув к винтовке штык, бросился на врага. Перед глазами всё мелькало: лица, пятна света, тени от колышущихся веток деревьев. Вот кто-то из солдат соседнего взвода всаживает штык в живот растерявшегося боливийца — молоденького совсем, с расширенными от ужаса глазами. Падает кто-то в парагвайской форме, и, хотя Алёша не различает черт его лица, сплошь покрытого кровью, падающая фигура кажется ему очень знакомой.
Громко крича, на него бежит рослый боливиец. По всему его поведению, по каждому жесту, по движению тела видно, что он сам боится его до одури, а кричит лишь потому, что не хочет показать свой страх. Один выпад маузера с примкнутым штыком — просто, как на занятиях, и солдат валится на землю.
Роберто ловко и хладнокровно орудует одним штыком, и куда подевался его маузер — совершенно непонятно. Он носится, словно смерч, сбивая солдат врага одного за другим, и Алёша не успевает разглядеть, как он наносит смертоносные удары. Но, судя по тому, что никто не встаёт, удары эти достигают цели. Бой уже превратился во взаимную бойню, и вместо оружия бойцы часто используют всё, что попадает под руку — палки, ножи, шомпола, просто комья твёрдой, иссохшей без дождей чакской земли.
Где-то в стороне ярко полыхнуло пламя, и кто-то истошно закричал. Алёша обернулся на крик: боец в парагвайской форме, пылая, словно факел, бежал куда-то в сторону, но метров через тридцать упал и затих. А чуть в стороне стоял боливийский солдат с нелепым сооружением за плечами: нечто напоминающее огромный бублик, в центре которого, в той самой "дырке от бублика", находился шарообразный резервуар. В руках солдат держал гибкую трубу с расширяющимся металлическим наконечником, с которого капали на сухую траву огненные слёзы. "Огнемёт", — мелькнуло в голове. В Консепсьоне он не раз слышал об этом оружии, но в бою до сих пор встречать не приходилось. Огнемётчик дёрнулся, и пуля, отрикошетив от металлической ёмкости за его плечами, ушла вверх. Солдат повернулся в сторону стрелявшего, в котором Алёша узнал Гусятникова, и направил раструб в его сторону. И тут же вспыхнул сам: выстрел в спину зажигательной пулей пробил резервуар с горючей смесью и воспламенил её.
Что было дальше, Алёша смотреть не стал. Слышен был лишь крик пылающего огнемётчика — не на испанском и не гуарани, а на каком-то незнакомом языке. Полыхнувшая смесь разорвала резервуар и растеклась по земле, озаряя кровавую бойню ярким мерцающим светом трепещущих языков пламени.
Внезапно весь этот ад перекрыл мощный рык ягуара. Он был настолько громким и настолько чуждым обыденным звукам боя, что в оцепенении застыли и нападавшие, и обороняющиеся. Из зарослей кустарника появился Дон Педро с оскаленной окровавленной пастью и наморщенной верхней губой. Зверь присел, готовясь к прыжку среди внезапно наступившей тишины. В мерцании пламени, пожирающего траву и ближайшие кусты, он выглядел огромным — много крупнее, чем был в действительности.
