Чако. Своя чужая война - Федоров Михаил Иванович
Роберто сделал несколько маленьких глотков.
— Достаточно, — сказал шаман и посмотрел на Алёшу. — Теперь ты, чужак. Два глотка. Больше не надо.
Алёша осторожно сделал два небольших глотка тёплой аяуаски и вернул калебас шаману. Тот сидел и внимательно смотрел на недавних врагов.
Алёша прислушался к себе. Никаких необычных ощущений он не испытывал. Роберто, судя по его виду, тоже. Шаман сидел, вычурно переплетя пальцы и неслышно бормоча себе что-то под нос. Закончив произносить заклинание, внимательно посмотрел на Роберто и Алёшу:
— Ступайте спать.
Роберто поднялся и теперь стоял, слегка покачиваясь. Взгляд его был ясным, но что-то в нём изменилось. Казалось, Фернандес, хоть и смотрел прямо перед собой, видит не догорающий костёр, не Алёшу и не шамана и даже не едва различимые в темноте фигуры часовых, исправно продолжающих охранять пленных, а нечто иное. Его лицо подрагивало, словно он напряжённо пытался что-то вспомнить, но воспоминание в самый последний момент ускользало от него. От этого по лицу Роберто пробегала судорога разочарования, снова сменявшаяся напряжением воспоминания. "Наверное, у меня сейчас такое же лицо, — подумал Алёша, — ведь я тоже должен вспомнить".
— Тупа уже готовится вернуть вам память, — произнёс шаман, — но он может сделать это только при свете солнца. Утром, с первыми лучами, вы сможете вспомнить то, что он посчитает нужным. А сейчас время Араси, владыки Луны. Помните вкус аяуаски, это вкус солнца. Луна только подготовит торжество небесного светила. А теперь идите [64].
Взгляд Роберто из ясного стал мутным:
— Надо проверить часовых.
— Да, — сказал Алёша, отметив про себя, что если бы Роберто не вспомнил о необходимости проверки часовых, он сам и не подумал бы это делать, — я пойду проверю.
— Можете спать глубоким сном, не тревожась ни о чём, — сказал шаман, — никто не побежит. Ни сегодня, ни потом. Можете убирать часовых. Пусть солдаты отдохнут, завтра им предстоит долгий пеший путь.
— Нет… — начал было Роберто.
— Мне удивительно видеть эти сомнения у человека, который сумел подчинить себе ягуара, — сказал шаман, — такому человеку нечего бояться. Нигде и никогда.
Алёша внезапно почувствовал такую усталость, словно вес его в одно мгновение увеличился в несколько раз. Он едва сохранял вертикальное положение, а уж о том, чтобы поднять ногу и сделать шаг, не могло быть и речи.
— Спать, — произнёс Роберто твёрдым голосом, словно только что принял какое-то решение. — Алёша, надо спать.
Было видно, что он чувствует себя не лучше своего друга, но, собрав в кулак волю и все свои немалые телесные силы, пытается не показывать этого, считая, что командир должен превосходить подчинённых во всём. Он помог Алёше улечься на землю, положив ему под голову походный ранец. И улёгся сам, успев заметить, как шаман спокойно прошёл мимо часовых, не обративших на него никакого внимания, и опустился на землю среди других пленных.
Сон Алёши был глубоким и спокойным. И хотя до рассвета оставалось не очень много времени, а предыдущий день был до предела насыщен войной и заботами по охране пленных, выспался он нынешней ночью великолепно! Он как будто погрузился в роскошную перину, провалившись и зависнув в положении, ограниченном слоями перьев, обшитыми плотной, но приятной на ощупь тканью. И даже не перьев, а пуха! Положение это было настолько приятным, что хотелось оставаться в нём вечно.
Проснулся Алёша, словно кто-то задел его за плечо и шепнул на ухо нечто неразличимое, но такое, что сразу вывело его из состояния глубокого сна. Он сел и потянулся. Начинало светать, и, как часто бывает в предрассветный час, в мире царила абсолютная тишина. Кусты и деревья, днём никогда не пребывающие в совершенной неподвижности, сейчас стояли, похожие в сереющем воздухе на плоские чёрно-белые картинки, выполненные чертёжной тушью. Где-то недалеко рыкнул Дон Педро, очевидно, гоняющийся во сне за добычей.
Краем глаза он заметил какое-то шевеление и негромкий звук, словно где-то промеж спящих солдат била крыльями птица. Птица — в утренних сумерках? Алёша присмотрелся и протёр глаза: возле босой ступни одного из солдат, снявшего ботинки, чтобы дать отдых уставшим ногам, копошилось какое-то животное размером с воробья, время от времени раскрывая перепончатые крылья в размахе не больше двадцати сантиметров. Алёшу передёрнуло: ему впервые довелось увидеть настоящего вампира. Не того, что из романа Стокера, а летучую мышь, питающуюся кровью.
Он выхватил из ножен свой факон и в несколько прыжков приблизился к пирующему кровососу. Не успевший насытиться вампир, возмущённо пища, взмыл в воздух, счастливо увернувшись от смертоносного клинка. Покружил немного, в надежде, что человек уйдёт, дав ему возможность закончить трапезу. Но, не дождавшись, улетел искать другую жертву.
Алёша присел возле бойца: на большом пальце левой ноги виднелась ранка, из которой сочилась кровь. Солдат продолжал мирно спать и даже похрапывать [65], почёсывая во сне ногу о ногу и размазывая выступившую кровь по армейским брюкам. Когда Алёша его разбудил, недоумённо посмотрел на него, потом на окровавленную ногу, не выказав при этом ни удивления, ни отвращения, ни страха. Лишь вытащил из ранца припасённый пузырёк спирта и, обработав ранку, снова завалился спать.
Для селян нападение на спящего человека летучего вампира не было чем-то экстраординарным: хотя бы раз в жизни его испытал почти каждый. Опасение внушал не сам факт нападения, а те болезни, которые переносят летучие мыши. Но и тут волноваться не имело смысла: если вампир является переносчиком чумы, то заражение уже состоялось и утром следует принять лекарство. А остаток ночи лучше поспать, чтобы хорошо отдохнуть к предстоящему переходу.
Алёша встал и отошёл, давая солдату возможность понежиться перед пробуждением. Потянулся, хрустнув плечами, и провёл ладонями по кителю, словно стряхивая с себя остатки сна. Внезапно всё вокруг зашумело, как будто ветер только и дожидался его пробуждения. Ветки кустарников закачались, издавая громкий шелест, а верхушки огромных кебрачо начали гнуться чуть ли не параллельно земле. Кажется, на высоте ветер был куда сильнее, чем внизу.
Он посмотрел на площадку, на которой спали пленные. На первый взгляд, все на месте, но надо всё же пересчитать. Алёша нахмурился: часовых видно не было. Спят, негодяи! Он решительным шагом направился к тому рубежу, где должны были находиться солдаты охраны.
Сбоку раздался кашель. Он повернул голову — к нему с чуть виноватой улыбкой подходил Фелипе:
— Извините, господин альфарез. Отошёл по малой нужде. Да вы не беспокойтесь, все пленные на месте.
Алёша посмотрел в сторону спящих боливийцев. На расстоянии метров двадцати от них виднелись несколько фигур в форме с маузерами за спиной, изображавших предельно тщательную охрану вражеских солдат. А ведь несколько секунд назад не было ни одного!
— Пересчитайте пленных, — коротко велел он. Не хватало ещё, чтобы из-за безалаберности его подчинённых кто-то сбежал!
Фелипе послушно кивнул и, всучив снайперскую винтовку ближайшему часовому, которым оказался Шутник, направился в гущу боливийцев. Там он начал бродить среди спящих солдат, осторожно переступая через чьи-то ноги и головы, для более верного счёта шевеля губами, едва слышно произнося числа. Спустя несколько минут он подошёл к Алёше:
— Сто восемь человек.
Алёша усмехнулся: кажется, Фелипе, будучи отличным стрелком, совершенно не умеет считать. Сто восемь. Откуда столько?
— Неверно. Пересчитай снова.
— Можно, я? — спросил, подходя, Родриго-Шутник.
— Хорошо, — согласился Алёша. — Передай винтовку Фелипе.
Ещё через пять минут он доложил:
— Всё верно. Сто восемь человек.
По глазам его было видно, что на этот раз он не шутит. Алёша раздражённо посмотрел на обоих и взялся считать сам. Но результат оказался таким же. Сейчас под охраной его солдат сладко спали сто восемь пленных боливийцев. Но как же, как? Ведь вечером их было сто три! Ему снова как будто провели по спине чем-то прохладным и невесомым. Алёша оглянулся. На него глядел только что проснувшийся давешний пожилой боливиец, губы которого были растянуты то ли в насмешливой, то ли доброжелательной улыбке.
