Влюбленные мужчины (ЛП) - Уэлш Ирвин
Наше племя – искатели, что гонятся не просто за хорошим настроением, но за той высшей, истинной вибрацией, которую мир так старательно от тебя скрывает…
Вокал нарастает по мере того, как песня подходит к концу.
Мы заканчиваем сет песней «Good Shagging Brigade», и все снова в сборе, но, судя по всему, уже не с той безудержной жаждой жизни, как раньше. Наша публика здесь, но присутствует не полностью: эмоционально они где-то в другом месте. И они сказали бы нам, где именно, если бы только мы захотели услышать.
Они где-то не здесь, но мы-то те же.
Ролло с важным видом направляется ко мне -его окончательно разъебало с чайного гриба, который он хлебнул в гримёрке- и лупит ещё одну импровизированную солягу. Мэл на барабанах и Джон на басу доблестно держат ритм, пока я жалко колочу бубном о бедро, как мудак на подхвате. Публика не в восторге. Несколько человек скрещивают руки на груди, слушая его виртуозное соло, словно ожидая, что вот-вот, наконец, врубится четырёхдольный танцевальный бит.
Когда так называемое шоу заканчивается и мы возвращаемся в обшарпанную гримерку, где по райдеру нас ждут пиво, водка и сидр, я спрашиваю Ролло под моргающими люминесцентными лампами, которые отчётливо высвечивают большое пятно у него на подбородке: – Что это ещё за хуйня была?
Он целует меня в щёку и под благоговейным приливом эйфории говорит: – Возрадуйся за меня, братан, я там почувствовал руку Хендрикса!
Пиздюк знает, как меня обезоружить. Если он говорит, что почувствовал руку Хендрикса – этого для меня достаточно.
Потом мы вместе, пошатываясь, вываливаемся на улицу, в благоухающую ночь, и направляемся в клуб у Лондонского моста, который так восторженно расхваливают пацанята из Глазго, которым башню срывает на наших концертах. Сейчас все говорят об эйсид-хаусе и рейвах. Завтра на работу, но хуй с ней, заскочу на пару часов. Я договорился там встретиться со старым другом, который как раз в городе. Ролло недоволен, но, ворча, плетётся следом. Когда мы подходим близко, какой-то парень, Алекс зовут, работает в «One Little Indian», суёт мне таблетку экстази. Я глотаю её, думая, что сильно не вопрёт, просто чутка разгонит. Нарастающий вой полицейских сирен знаменует разгоняющееся к закрытию местных обрыгаловок безумие, в лице пивного зверя, с обёрнутым собственной окровавленной рубашкой лицом. Трещат помехи полицейских раций. Лицо Ролло вытягивается. – Этот свинотреск разрывает мои барабанные перепонки.
Вой на с наркотиками. Мир с наркотиками.
Вход в клуб – обычная дверь здания, похожего на старый дерьмовый викторианский дом. Вышибалы как такового нет, только пара знакомых по концертам и магазинам винила соул-боев, самый плотный из которых, Ричи, с дикой эйфорией в глазах встречает меня медвежьими объятиями. Пока он пропускает нас внутрь, пара парней, вылитые «The Stone Roses» с манкунианским акцентом, встречают нас широченными ухмылками: – Добро пожаловать, братан…
Мы пробираемся вниз по узкому, похожему на железнодорожный туннель проходу, на звук, который колеблется между стоматологической бормашиной и триммером для живой изгороди. Ролло охвачен паранойей, а я улыбаюсь сквозь всё это с мягким, снисходительным презрением. Он для себя уже решил, что ненавидит эту тусу, и ноет в высоком аденоидальном потоке сознания, но я уже не слушаю его, потому что внезапно ощущаю резкий прилив энергии, разгоняющийся во мне…
…осознаю, что меня ебашит как суку от этой таблетки. Я прохожу сквозь распашные двери и на меня обрушивается стена прекрасного шума, гигантская звуковая микроволновка: музыка жарит меня изнутри.
Это волшебство…
…Я вышел за пределы изношенных нейронных связей своего мозга и в процессе обрёл новый взгляд на свою жизнь. Что я делаю? Чего я хочу добиться? Из меня вырывается зевок, но спать не хочется – во мне никогда не было столько энергии. Я хочу, чтобы Стелла была здесь, со мной, чтобы тоже переживала это. Я люблю её. Я люблю всех здесь. Я вижу, как все мы связаны, и при этом остаёмся собой.
Скотт Джонс, басист «Millard»… группы Кита Милларда, замечает меня, ухмыляется, перекидывает руку мне через плечо и прижимает к себе. Это странно, но не вызывает отторжения. Я целую его в лоб. Я люблю его. Блять, я люблю Скотта Джонса. Басиста наших заклятых врагов. Каким хуем это произошло… Том, их барабанщик, протягивает мне бутылку воды. – Не забывай про водичку, Эйч.
Его забота потрясает меня до глубины души. Мы просто разговариваем и танцуем, сбрасывая унижения и неловкость вызванные эго и закоренелыми убеждениями, словно старую кожу. И тут происходит это…
Стелла заходит вместе с Мелиндой и Эми, двумя её лучшими подругами. Мы смотрим друг на друга в изумлении. А затем бросаемся друг другу в объятия. – Я была в «Milk Bar»… они сказали, что ты пошёл сюда… я закинулась одной штучкой…
– О да, блять… я тоже… – я знакомлю девчонок с Ролло, но он держится в своей отстранённой, слишком-крутой-для-этойшколы манере, которая странным образом находит на него в присутствии женщин. А я обнимаю, целую их всех, и мы бешено танцуем.
Ролло наблюдает за этим со всё нарастающим недоумением. Я ловлю себя на том, что глажу его шелковую чёрную майку, ёбаный в рот, ткань такая ахуенная, но он не разделяет этот момент. – Чё за хуйня?
– Отличный топ.
Он показывает на диджейскую будку, его лицо искажается: – Ёбаный диджей просто ставит пластинки. Пиздюк, который в жизни гитару в руках не держал, крутит чужую музыку. Ворьё ебаное. – он смотрит на меня, затем переводит взгляд на рукав топа, который я глажу, как щенка: – Ты, хули, блядь, делаешь?
– Люблю тебя, брат – говорю ему.
– Ага, ну ладно, – нервно говорит он. – и я тебя, если честно. – я перевожу взгляд от него к диджею и толпе. Несмотря на приступы тошноты, я не вижу и не чувствую того же, что и он. Я вижу, что делает диджей, что он даёт людям, и то, что я хотел бы получать от живой публики. Я с восхищением наблюдаю, как они танцуют, погружённые в ритм, экстаз и друг друга. Все сияют улыбками. Он дал им величайший дар: сделал их суперзвёздами собственного шоу и соединил со всеми остальными. Я никогда бы так не смог. Мы никогда бы так не смогли, позируя на сцене с нашей гитарой, вокалом, басом и барабанами. Это, эйсид-хаус, и есть панк-рок. Это рок-н-ролл. Я вспоминаю, с чего мы начинали. Рентон и великая афера с пост-продакшеном.
Скорее всего, мы стали группой благодаря щедрости добрых граждан Эдинбурга. Моей первой группой были «Shaved Nun». В составе были я, Джон (до сих пор со мной), Даги «Пальто» Макинтош и Кисбо Юл на барабанах. Ну и Марк Рентон, играл дерьмово, но попал в группу, потому что был моим корешем. Рентс начинал как гитарист – «жертва артрита под талидомидом справилась бы лучше», сказал Больной после нашего первого концерта в пилтонском клубе «Triangle». По итогу Рентон поменялся с Джоном, который играл на басу. Сильно лучше не стало. Дагги, самый одарённый из нас в музыкальном плане, устроился работать на буровую. Мы начали искать барабанщиков: любой более-менее толковый, с приличной установкой, взглянув на наши старые, примитивные инструменты, отвечал: «нет, спасибо». Нам нужны были новые гитары, микрофоны, усилители, микшерный пульт и фургон. А для этого нужны были деньги. Мы ломали голову, придумывая способы их раздобыть.
Рентон казался самой надежной ставкой. Он промышлял кражами из магазинов и домушничеством. Мы околачивались по эдинбургским магазинам винила, вроде «Bruce’s», «Ards» и «Bandparts», а потом переключились на музыкальные салоны, играя «Smoke on the Water» на гитарах своей мечты, строя планы по взлому и изучая систему безопасности. В основном это были пустые фантазии: все точки находились в центре города, в оживленных районах, с защищенными стальными ставнями на окнах и дверях. Мы пытались подружиться с персоналом, выясняя, не попадется ли кто-нибудь достаточно продажный, жадный или отчаявшийся, чтобы помочь нам проникнуть внутрь. Это на грани реальности и фантазии.
