Влюбленные мужчины (ЛП) - Уэлш Ирвин
Я приникаю к её податливым губам, и мы погружаемся в глубокий поцелуй. Я просовываю руку под одеяло и нежно веду её вверх по неповреждённой ноге, попутно проходясь по её мягкому и шелковистому кустику, не то, что агрессивная металлическая мочалка Эшли. Я начинаю теребить её клитор, вскоре он становится твердым, как пулька от пневматики, и я наращиваю интенсивность поцелуя, полностью отдаваясь ему и ритму своих пальцев.
Её дыхание начинает сбиваться, сменяясь булькающим звуком, и, несмотря на травмы ноги и рёбер, она сильно, но сдержанно прижимает бедро к моей руке.
Я чувствую какое-то волнение в воздухе позади нас. – Что происходит…
Это толстушка!
Мы разрываемся, и я поворачиваюсь, чтобы улыбнуться Эшли. – Dobbiamo cercare di portare l’amore dove troviamo l’amore, – оправдываюсь я, пуская в ход одну из моих любимых итальянских фраз. Мы должны пытаться брать любовь там, где её находим.
– Что это значит? – Эшли надувает губы. – Что… что тут происходит?
– Не знаю… – Лидия криво улыбается, переводя взгляд с меня на Эшли и снова на меня, – иногда что-то происходит, и не просто так.
Просто обожаю, когда люди несут подобную ахинею, в основном, когда не могут придумать ничего лучше на данный момент. – Я в это свято верю.
– Нам пора идти! – командует Эшли, глядя на меня с горьким увещеванием. Неужели моё мимолётное легкомыслие разрушило вашу многолетнюю дружбу? Какая трагедия!
Мы напряжённо прощаемся, оставляя растерянную и ошеломлённую Лидию. На оживлённой улице суетятся водители-курьеры, борющиеся за места для кратковременной парковки, чтобы разгрузить товар в ненасытные торговые точки, Эшли быстро идёт впереди, сохраняя молчание, нарушать которое у меня нет ни малейшего желания. Когда мы спускаемся в метро, она обретает дар речи и изливает своё возмущение. Пока она задыхается от прерывистого дыхания, я пытаюсь обрисовать ситуацию. – Слушай, она была расстроена, постоянно твердила о своей ноге. Я утешал её, чисто по-дружески…
– Что?!
– …а она вдруг начала меня целовать! Не буду врать и говорить, что не нашёл всё это несколько странным, но в её состоянии… не, ну мне, естественно, было неловко её оттолкнуть, вот я как бы и поддался, понимая, что ты скоро вернёшься. И да, спасибо, что поторопилась, кстати. – саркастично бросаю я.
– Чт… ты хочешь сказать, что тебе не зашло?
– Нет. Конечно не зашло! Это было ахуенно унизительно! Где ты была?
– В туалете, этажом выше… – сомнительно произносит она, заходя в вагон, – …но ты ведь…
– Я не пытался её соблазнить, – оглядываю почти пустой вагон, – ни той ночью, ни этим утром, ради всего святого. Не хочу показаться образцом добродетели, но мои моральные принципы несколько выше уровня среднестатистической канализационной крысы!
– А ты подумай, как это выглядело! Представь, что я почувствовала!
Плохой ход. Ошибка школьницы. Наказать.
– Представь, что я чувствовал! Меня домогались! Твоя подруга! – а теперь, пас на расщепление защиты: – Я всего лишь пытался быть со всеми милым!
– Я знаю. – она гладит меня по руке, поезд подъезжает к следующей остановке. В вагон набивается больше пассажиров. Она понижает голос. – Прости…
Непрошенные извинения. Ошибка школьницы номер два! Быстро! Пробей штрафной, пока соперник все еще сотрясается в бесполезных обвинительных речах! – Да что с ней, блядь, не так? В унике Лидия такая же распутная? Она вроде не из такого типа… хотя, дело не в типе, полагаю.
– Нет, ну, то есть не знаю… – она растерянно качает головой, – мы учимся в разных универах. Она не была такой дома… она, вроде, упоминала парочку парней… но нет, раньше она так при мне себя не вела…
При таком раскладе, дилетант сказал бы что-то вроде: ага, это при тебе она так себя не вела. А профи в таких ситуациях бросает взгляд полный сомнения, за ним следует еще один, знаменующий внутреннюю борьбу, и только потом заявляет: – Наверное, не стоит её слишком строго судить, возможно это результат шока или сотрясения. Или это связано с лекарствами, которые они ей давали, – размышляю я вслух, когда мы сходим с поезда и всплываем с тёмной станции в Город Света. Суета и красота Парижа. Жёлтый туман застилает оконные стёкла. Как же это место пляшет перед глазами!
– Ты и правда думаешь, она не осознавала, что делает? – Эшли смотрит презрительно, но теперь этот взгляд адресован подруге. Судью на мыло…
– Честно, не знаю, что и думать, кроме того, что мне очень хотелось бы забыть весь этот неловкий инцидент, – и я резко останавливаюсь посреди улицы, гладя её по щеке. Глубокий взгляд в глаза. – Прямо сейчас я беспокоюсь о тебе…
– Я в порядке… просто было странно видеть вас вдвоём вот так…
Я обнимаю её за плечи покровительственной рукой, и мы идём дальше по бульвару разбитых грёз. Я прохожу мимо пяти телочек, которых с удовольствием прокачал бы, но гоню такие мысли прочь: сосредоточься на мезоморфке.
– А каково, по-твоему, было мне?
– Понимаю, – неуверенно говорит она, глядя на меня сверкающими глазами. – И что ты теперь собираешься делать?
– Что ж, я, пожалуй, вернусь в своё жилище. Но я совсем не в восторге, что оставляю тебя одну.
– Так не оставляй, – предлагает она, с трогательным оттенком отчаяния, пробивающимся сквозь ее замешательство, – Ты можешь остановиться у нас.
И очередная ошибка в обороне, приводит к совершенно ненужному пенальти! Рефери совещается с линейным арбитром…
– Думаю, нам лучше дать друг другу побольше личного пространства, – я соотношу гибкую динамику бёдер Фабьенн с долгой дорогой в Френчестер Хейлз на парижской электричке. – Странные выдались деньки. Взгляни с моей точки зрения: я встретил очень милую девушку, которой я более чем слегка очарован. Потом её подруга, которую переехала машина, домогается меня прямо с больничной койки, а она решает неверно истолковать ситуацию и я внезапно оказываюсь злодеем в этой пьесе, – я наблюдаю, как из остекленевших глаз Эшли вытекает напряжение. – Пожалуй, нам лучше просто взять паузу… – я сопровождаю взглядом проезжающего мимо велосипедиста, медленно крутящего педали к светофору.
Я тебе педали в очко затолкаю, уёбок! Съебал отсюда на хуй!
– Прости, Саймон, но ты же сам понимаешь, как это выглядело…
– Ну, разумеется, понимаю. Тебе не стоит извиняться, – и теперь я по полной наслаждаюсь этим спортом. – Ты сейчас даже заставила меня усомниться в себе. Полагаю, если уж на то пошло, то это я должен извиниться… Боюсь, я каким-то образом ввёл её в заблуждение.
Подружаня резко останавливается посреди улицы, вынуждая какую-то старую скрюченную психованную шмару отпрыгнуть в сторону, попутно испуская невнятное нытьё на французском. – Ты о чём вообще?
– Ну, ты же видела, в каком состоянии её лицо, она же явно стесняется этого… – я начинаю приукрашивать ложь, чтобы окончательно добить эту толстую куру. Будет недостаточно убедить Эшли, что она всё неправильно поняла, несмотря на то, что она всё видела собственными глазами. Конечная цель – заставить её почувствовать себя дерьмом из-за этого.
Она должна извиниться передо мной. И от всего сердца. Эшли оглядывается на меня, совершенно потрясённая, дрейфующая в реке гнетущих сомнений. Той самой реке, что питает застойный водоём низкой самооценки и, в конечном итоге, впадает в самые бурные и неспокойные воды моря отчаяния. От которого лишь Капитан Уильямсон может предложить спасательный круг!
Будь благословлён, древний мореход, Эдвард Рис. Покойся с миром.
Судья снова указывает на точку.
– Она называла себя развалиной, – я напускаю на себя печальный, полный сожаления лик, – и что никто в здравом уме даже не посмотрит на неё. Я сказал ей, что это просто синяки, они сойдут. А она завела всю эту чушь, типа: «я – урод». Я сказал, что ей стоит расслабиться и сосредоточиться на выздоровлении, что она прекрасно выглядит и ей не стоит об этом беспокоиться. В общем, я её приобнял, а она засосала меня! Как я уже говорил, я был, мягко говоря, ошарашен!
