Влюбленные мужчины (ЛП) - Уэлш Ирвин
– Пожалуйста, Саймон, не останавливайся…
Я дважды медленно ввожу и вывожу член, повторяя условия сделки.
– У меня красивое тело! – выкрикивает она с напускным торжеством.
Я возобновляю ёбку в размеренном ритме: она вытягивает шею, чтобы посмотреть на меня, затем её глаза захлопываются, и она взрывается, как самка кашалота, получившая ржавым гарпуном флотилии старого Грантона прямиком в пиздень. – АААХХХ ОООХХХ… ох ох ох АААААГГГХХХ…
– Видишь, как всё просто: позитив вознаграждается, – резюмирую я, выходя из неё, затем переворачиваю её запыхавшееся тело на спину и снова вхожу, выгнув спину, приподнимаясь на руках, и смотрю сверху вниз на сбивчиво дышащую массу. – Разве не странно, что мы ебёмся, ты уже кончила, а мы даже не целовались. Ну это же не дело, – повторяю я с показным безразличием, зависнув над ней. Она пытается притянуть меня к себе, но я сопротивляюсь. – Ты знаешь правила. Ты должна сказать, что у тебя красивое тело… Что скажешь о своей заднице?
– У меня… у меня красивая задница…
– Хорошо… хорошо, теперь расскажи мне об этих сиськах, – требую я, довольно крепко сжимая одну из них плавно двигая её.
– У меня огромные сиськи… – говорит она, уже на грани новой детонации.
Я думаю о Паоло Росси, ну что это был за игрок. Родом из Тосканы. Я бы с радостью съездил туда хоть раз, вместо калабрийской постиндустриальной крысиной помойки, откуда родом мамашины предки. Я как-то съезжал к ним, спасаясь от женских преследований. А потом пришлось сваливать и оттуда, после того как я обрюхатил местную католическую принцессу … мой хуй рано или поздно втянет меня в серьёзные проблемы …но Тоскана… еда… вино… тёлки… – Расскажи мне о своей киске, – чувствую, как черты моего лица напрягаются, – Что ты расскажешь мне о своей прелестной, девственно-тугой пиздёнке, милая?
«девственно-тугая пиздёнка»… какого хуя, звучит как-то по-педофильски… но помогает держаться…
– У меня самая тугая пизда на этом ёбаном свете, – задыхается она, полностью отдавшись танцу.
Я опускаюсь на неё и вонзаюсь в эту обильно обитую плотью конструкцию. Приникаю своими губами к её. Мой язык у неё во рту, мы сосёмся и ахуенно мощно кончаем. Я выдавливаю остатки спермы в презерватив, который остаётся в её пизде, размышляя о том, как же ненавижу эти штуки и что можно было и не надевать его с таким свежим экземпляром. Но если бы я её заправил бамбинами, из неё наверняка выскочил бы этакий пухлый маленький вышибала! С щёчками, созданными для того, чтобы Мама в приступе умиления зажимала их между большим и указательным пальцами!
Я отскакиваю от Эшли, как советский гимнаст, и с улыбкой поворачиваюсь к ней. Сквозь испещренную темноту очень чётко видно её большие глаза. Я концентрируюсь на них, не смотря шире, зная, что без искажающей линзы похоти всё что я увижу – лишь малыша-слонёнка Бабара 48 и кучу недостатков. Толстушка Эшли. Толстэшли.
– А я же говорил, будет круче, если мы поцелуемся.
– Да… да… это было…
Я, конечно, слегка преувеличил, но такова природа постельной игры. К тому же у телочки хорошие данные и для своего же блага она должна понять, что ни один мужик не оказывает ей услугу, трахая её. Я верю, что настоящие мужики всегда феминисты.
Возможно, это просто эмоциональный всплеск, но, кажется, в эту пухленькую губку начинает просачиваться сожаление. Она тараторит о бедной Лидии в больнице, а я думаю об Аманде, потом о Фабьенне, и о том, настолько радикально их тела отличаются от Эшли. Да эту еблю можно спокойно расценивать как совершенно другой вид спорта. И сейчас я борюсь с позывом быть беспредельно жестоким по отношению к этой тяжёлой, во всех смыслах, пизде.
Пробивайся через это дерьмо…
Я решаю не компрометировать свой благородный лик в её глазах ради дешёвого катарсиса, и выдавливаю парочку невинных, как роса, слезинок.
На следующий день мы просыпаемся ни свет ни заря. Я отъебал её ночью ещё разок и утром тоже обработал. С каждым разом она всё больше раскрывается и расслабляется.Но на похмельных дрожжах это не так-то просто: да ещё и её мочалка для сковородок мне всю кожу посдирала! Что ж, она определённо взяла с меня по полной за ту бутылку дешманского вина на пароме и пару снифферов коньяка!
Когда мы добираемся до больницы, Лидия уже может самостоятельно садиться и к ней, судя по всему, в полной мере вернулось сознание, но она всё ещё немного в шоке. Повреждения на её правом профиле: всё лицо в синяках, один глаз заплыл фиолетово-желтым. Левая нога в гипсе, но не на подвесе, а лишь слегка приподнята на паре подушек. Она откидывает одеяло, чтобы показать его нам, но я разглядываю её другую, стройную ножку, покрытую синяками. Мельком смотрю на её, когда подол ночнушки задирается выше колена. Подхожу и целую её в неповреждённую щёчку, наслаждаясь смешением ароматов духов и больницы, и предлагаю, чтобы мы с Эшли немедленно позвонили её родителям, рассказали им всю историю, а потом передали ей трубку. Лидия соглашается, но хочет поговорить с ними первой.
Я помогаю ей в этом утомительном процессе дозвона по мобильнику. И наконец: успех. Она начинает с ритуала развеивания их страхов, обнадёживающе сообщая, что она с Эшли и Саймоном – описывает меня как ещё одного друга, – и они следят, чтобы с ней всё было в порядке.
Я потею, как шлюха, представляя, во что мне встанет этот звонок -и финансово, и физически-ведь розовые 49 полетят из кармана Лоуренса. Лидия наконец заканчивает разговор, и мы ещё немного болтаем. К своему счастью, она почти ничего не помнит о самом происшествии: туман, какие-то крики, а потом она очнулась здесь, в окружении людей, орущих ей инструкции по-французски. Когда Эшли уходит на поиски туалета, я решаю воспользоваться моментом. Наклоняюсь ближе, к её кровати.
– Спасибо огромное, – говорит Лидия, – что так помогаешь. Мы ведь только познакомились…
– Я с нетерпением ждал нашей следующей встречи. И когда Эшли сообщила мне эту новость, меня пронзило осознание, что всё было близко к тому, что эта встреча могла никогда не состояться, – я провожу рукой по неповреждённой стороне её лица, затем смахиваю потные волосы со лба. Она смотрит на меня с разинутым ртом, буквально. – Как же это неуместно… – я отстраняюсь. – Я сказал много лишнего, это непростительно эгоистично с моей стороны, учитывая, что тебе сейчас нужно сосредоточиться исключительно на своём выздоровлении…
– Что… Что ты имеешь в виду?
Я отворачиваюсь. Нагоняю слёзы на глаза, прежде чем резко -и довольно драматично-развернуться к ней. – Я не верил в любовь с первого взгляда, пока не увидел тебя на том пароме, – заявляю я, слегка поглаживая тыльную сторону её руки, словно это лапка больного щенка.
Её глаза выпячиваются в непонимании.
– Прости, что говорю всё это, но видеть тебя такой разбитой… мысли о том, что мог тебя потерять… – я начинаю что-то чувствовать. Конечно, не такую интенсивную страсть, как с Амандой, но что-то, определённо, свербит. И я пытаюсь понять, что это: любовь или просто дичайший кайф, получаемый парнем с натурой хищника, который исподтишка проник в центр жизни незнакомки. А ебля – лишь закономерное завершение этого процесса.
– Это не взаправду, – она качает головой, отводит взгляд, промаргивается, затем медленно поворачивается обратно ко мне, – всё это. Это… это как странный сон, – походу она вот-вот разрыдается. – То, что меня сбила машина… то, что я здесь… а сейчас ты ещё и говоришь мне всё это… это же безумие!
– Быть может, это и есть любовь, – говорю я ей, затем бросаю беглый взгляд на дверь. – Ответь мне, быстрее, пока Эшли не вернулась, я трачу твоё время впустую?
Одна сторона её лица выглядит как раздавленный фрукт, другая – великолепна, безупречна. Её очки лежат на тумбочке. – Я… я не знаю, но…
– Я тебя сейчас поцелую, – говорю ей. – Если ты дашь мне пощёчину или оттолкнёшь, я пойму, что у меня нет шансов, – её глаза становятся мутными, но в то же время странно сосредоточенными. Нижняя губа дрожит.
