Мертвый принц (ЛП) - Маршалл Лизетт
Значит, всё-таки маска?
Вопросы на потом.
Я повернулась к Эстегонде, сжимая пустую ложку почти как нож в пальцах. Возможно, не только я это заметила, потому что, стоя у стены, Эррик спокойно, очень спокойно скрестил свои мускулистые руки.
Сестра самого Варраулиса лишь вздохнула и отложила вязание в сторону.
— Хорошо. Думаю, сначала мне стоит спросить, что ты помнишь о своей матери.
Это звучало скорее как допрос, чем как разговор. Впрочем, она едва ли обменялась со мной и двумя десятками слов наяву; возможно, не так уж странно, что ей хотелось сначала составить представление о поле боя.
— Её звали Гунн, — сказала я медленно, неуверенно. — Она была также… также…
Ведьмой.
Они уже знали о моих силах. Должны были знать. Кто-то надел на меня ту ночную рубашку; они должны были увидеть знак. И всё же слова застряли у меня в горле, прячась, как испуганный ребёнок в темноте, признание, которое меня приучили никогда, никогда не произносить вслух.
— Рунной ведьмой, — ровно произнёс Дурлейн, словно речь шла о погоде.
— Да, — выдавила я, слишком облегчённая, чтобы раздражаться, и даже это одно слово было на вкус как камни и бритвы. — Да, именно. У нас… у нас был свой огород у дома. Она за ним ухаживала. К нам всё время приходили гости. Кьелл говорил, что её отец — мой дед, жил в этом доме до нас.
С каждым словом, с трудом вырывающимся из моих губ, я всё яснее осознавала, как мало это значит, и всё сильнее ощущала растущее смущение. Но если Эстегонда и испытывала раздражение от моего невежества, её лицо этого не выдавало — тихий, мягкий интерес, словно более мягкое отражение пронизывающих взглядов Дурлейна.
Лишь когда я замолчала, она кивнула и добавила:
— Ты когда-нибудь узнавалa, за что её убили?
— Это же то, что люди делают с ведьмами, разве нет? — вышло резче, чем я намеревалась.
— Да, — признала она, и, в отличие от своего племянника, по крайней мере имела достаточно такта выглядеть этим опечаленной. — Да, именно так. Но обычно подобное происходит через, за неимением лучшего слова, суд и казнь. Вряд ли часто мой брат утруждает себя тем, чтобы посылать солдат вообще, не говоря уже о своей личной гвардии.
Я открыла рот.
Пространство на моих губах вдруг показалось болезненно пустым.
Это было правдой. Настолько очевидной правдой, что даже мои упрямые мысли не могли найти обходного пути, настолько правдой, что, по сути, не должно было понадобиться давно потерянной сестре короля Аверре, чтобы я поняла: в той истории, которую я считала истиной, что-то было не так. Мы, ведьмы, должны быть осторожны, говорил Кьелл с тем мрачным выражением лица, которое означало запретную тему. Мы поговорим об этом, когда ты станешь старше, маленькое чудовище.
А потом я стала старше.
А он был мёртв.
— Что вы… — голос мой внезапно охрип. — Вы знаете, за что её убили?
Вместо ответа она быстро взглянула на Дурлейна, её лицо оставалось нечитаемым, но плечи едва заметно напряглись, словно она ожидала возражений, с которыми ей сначала придётся справиться.
Он стал столь же нечитаемым на другой стороне стола.
Не то чтобы он и в лучшие дни был открытой книгой, но лишь теперь, столкнувшись с этой нечеловеческой непроницаемостью на его резко очерченном лице, я осознала, насколько хорошо научилась различать малейшие намёки, проскальзывающие сквозь его маски. Здесь намёков не было. Только нить напряжения, звенящая в воздухе между ними, прежде чем Дурлейн сложил длинные пальцы на краю дубового стола и произнёс:
— Трага на удивление хорошо осведомлена о тонкостях дел нашей семьи. Думаю, краткого изложения будет вполне достаточно.
Это звучало не так, будто он сообщал ей о моих знаниях.
Это звучало так, будто он говорил, сколько именно он способен вынести.
Но если Эстегонда и уловила этот подтекст, её лёгкая улыбка этого никак не выдала. Она снова повернулась ко мне с учтивым наклоном головы, золотые цепочки звякнули на её рогах.
— Тогда, полагаю, ты знаешь, что меня вынудили покинуть гору Аверре чуть больше десяти лет назад.
Потому что она либо устроила переворот, либо была в нём невинно обвинена и в том и в другом случае я могла ей сочувствовать, так что расспрашивать не было нужды.
— Да.
— Пока я искала место, куда мне податься, — продолжила она задумчиво, — я попросила помощи у одного моего друга. Члена семьи с полезными связями. Он рассказал мне об этом доме — Доме Рассвета, как он его называл. Он также сказал, что когда-то существовал по крайней мере ещё один подобный Дом Сумерек, — но он был уничтожен примерно за семь лет до этого.
Мне было пять лет, когда сгорел дом Матери. В этом году я пережила свою двадцать третью зиму. А это значило…
Господи.
Восемнадцать лет.
Грудь моя сжималась всё сильнее и сильнее, словно пытаясь укрыть сердце от чего-то, о чём я ещё даже не знала, что оно приближается.
— Но ты говорила мне, что это старые постройки, которые Серанон обнаружил в ходе своих исследований, — сказал Дурлейн, его поза убедительно изображала расслабленность, и лишь сужающийся глаз выдавал нечто куда более опасное под поверхностью. — Которые, по его словам, не использовались десятилетиями.
— Да. — В улыбке Эстегонды мелькнула тень извинения. — Боюсь, я солгала.
Он не то чтобы напрягся.
Но я узнала, как его выражение будто замкнулось, черты стали слишком спокойными, слишком выверенными для уюта этого места. Маска, которая была не столько другим лицом, сколько щитом. Счастливая семья, подумала я минуту назад. Тётя и племянник, уютно бунтующие вместе. И всё же это напряжение снова вернулось между ними, слишком натянутое, чтобы быть лишь единичной вспышкой раздражения; в нём чувствовалась рана, которую уже слишком часто задевали, чтобы она когда-либо могла по-настоящему зажить.
У стены Эррик рассеянно провёл пальцами по рукояти своего меча.
Туманы, заберите меня. Какие древние интриги я подняла на поверхность своим не вовремя случившимся утоплением?
— Я очень надеюсь, — произнёс Дурлейн с холодной, придворной чёткостью, в которой не было и тени чего-либо, хотя бы отдалённо похожего на надежду, — что ты не собираешься сейчас сказать мне, будто Серанон вмешивался в дела людей, угрожающих подорвать мир и стабильность огнерождённых королевств?
Сопротивление.
Он говорил о сопротивлении.
Эстегонда издала тихий, уклончивый звук.
— Я очень дорожу Сераноном, Дур.
Это прозвучало одновременно как предупреждение и как объяснение.
Дурлейн Аверре. Принц, который станет королём. Принц, который верил искренне верил, что заслуживает этот проклятый трон; который также верил, что всякий, кто действует против него, действует против интересов его народа. Члены семьи, вступающие в связь с мятежниками, как бы тщетна ни была их борьба…
Держи свои руки подальше от него, — говорила почти агрессивно учтивая улыбка Эстегонды. — Есть причина, по которой я не сказала тебе раньше.
Почему она говорит ему это сейчас?
Потому что он появился с полумёртвой рунной ведьмой на руках, отчаянно пытаясь спасти ей жизнь?
У меня кружилась голова, и вместе с ней кружился мир. Потому что если именно это они и говорили, под поверхностью улыбок и эвфемизмов, тогда следующий невозможный шаг, единственный разумный вывод, к которому я могла прийти, был…
— Вы хотите сказать, что моя мать состояла в каком-то движении сопротивления?
Их взгляды одновременно метнулись ко мне у Эстегонды невозмутимый и уверенный, у Дурлейна переполненный едва сдерживаемой яростью, от которой у меня внутри всё неприятно скрутило. В основном неприятно. Я быстро отвела взгляд, прежде чем успела об этом слишком задуматься; в любом случае разумнее было смотреть на его тётю, она хотя бы могла ответить на мои вопросы.
— Похоже, это самое вероятное объяснение, не так ли? — сказала она, разглаживая складку на своём элегантном синем платье. С такого расстояния я могла различить узор из лучей, вышитых вокруг её воротника, сияющая нить на фоне более тёмного бархата. — Учитывая, что она жила в одном из этих домов, можно предположить, что она была одной из его лидеров.
