Мертвый принц (ЛП) - Маршалл Лизетт

Глава 23

Я была так юна, когда дом сгорел.

Я никогда не осознавала, каким это было чудом.

Как я могла понимать это в детстве? Это было всё, что я когда-либо знала, столь же непримечательное, как магия матери или бледный рунический знак на моём предплечье. Но затем был наш скромный домик в Хьярн-Бей, сеновалы и конюшни, в которых я выжила после смерти Кьелла, казармы и пыльные трактиры, жизнь в качестве маленькой ведьминой птички Аранка… и теперь Дурлейн внёс меня на руках в гостиную того места, которое он называл домом, и я едва не потеряла сознание.

Это было как шаг в иную реальность, в мир, в котором Аранк и Кестрел и все прочие птицы не могли существовать. Это было как шаг в сон.

Мраморные стены в бледных оттенках рассвета, их переходы от рубиново-красного к нежно-розовому и к мягкому абрикосовому оранжевому. Полы из берёзы, инкрустированные золотой филигранью. Пышные белые ковры, дубовая мебель и высокие, резные окна, слишком большие для холода сейдриннских зим, их стекло чуть окрашено и пропускает в комнату тот же невозможный золотой свет.

Чёрт. Заколдованное стекло.

Сколько часов я провела, наблюдая за ним, все те годы назад? Взвизгивая от восторга, когда его цвет менялся на фиолетовый в сумерках, тёмно-синий ночью, розоватый на рассвете?

А затем были руны.

Разумеется, были руны.

Высеченные в дверных косяках и оконных рамах. Вышитые в коврах и обивке. Длинная цепь их тянулась вдоль стены под потолком, единое непрерывное заклятие, и на одно блаженное мгновение моя боль и растерянность уступили место тому знакомому гулу, загадке, которую нужно решить. Что оно делает? Если бы мне дали тетрадь и несколько часов подумать, я, без сомнения, могла бы…

— Трага? — голос Дурлейна, ошеломляюще близко. — Ты собираешься свалиться, если я тебя поставлю?

Ох, чёрт.

Возможно, о рунах я смогу подумать позже.

Я покачала головой, всё ещё не находя слов, и он поставил меня на гладкий деревянный пол с озадачивающей осторожностью. Лишь тогда я заметила двух людей на другом конце комнаты, аудиторию, которую мой разум услужливо игнорировал, пока было на чём сосредоточиться, кроме магии.

Леди Эстегонда сидела в изящно вырезанном обеденном кресле у самого дальнего окна, с вязаньем на коленях, её тёмные глаза были устремлены на меня с тем, что могло бы быть любопытством на лице меньшей сдержанности. Позади неё, у стены, стоял высокий человек. Короткая серебряная борода. Длинная серебряная коса. Обветренное, морщинистое лицо — не те морщины, что говорят о слабости, а те, что словно заявляют: я убивал чудовищ задолго до того, как ты родилась, и с тех пор стал только лучше.

Эррик, решила я.

Моё стремление не мешаться под ногами у Эстегонды росло с каждой секундой.

Я открыла рот, чтобы представиться и, возможно, извиниться за тот довольно истерический способ, каким я вторглась в их дом, когда мимо меня проплыла миска с кашей.

Это было не спокойное, ровное парение. Она двигалась в пустом воздухе с покачивающимися движениями, словно её кто-то нёс, только вот никого не было, и даже в доме, построенном на рунической магии, кухонная утварь не должна была двигаться сама по себе. Половина вскрика сорвалась с моих губ прежде, чем я смогла её остановить, и миска замерла.

— Ах да, — сказал Дурлейн, совершенно невозмутимо. — Нанна, это Трага. Трага, познакомься с Нанной — к моменту смерти она уже порядком устала от своих ревматизмов, так что когда мы её вернули, нам удалось просто… не возвращать её в тело.

Я моргнула.

Миска с кашей слегка помахала, словно приветствуя меня, и бодро продолжила свой путь по воздуху к столу.

— Вы… — начала я и запнулась. Господи, помилуй. Как будто этого дома и его семейства было недостаточно для моего недавно лихорадочного разума. — Ваша нянька призрак?

Каша с глухим стуком опустилась на стол с мягко укоризненной силой.

— Она предпочитает «бестелесная особа», — перевёл Дурлейн так гладко, что я готова была поклясться: в приятной ровности его голоса мелькнула тень веселья. Новая маска — или, возможно, это было ближе к его настоящему лицу: всё такое же острое, но с той остротой, которая легко обращается в остроумие, без привычного ядовитого укуса. — Но в остальном — да. Тебе не стоит сесть, прежде чем ты рухнешь?

— Эм, — сказала я, и в тот же миг невидимая рука по-матерински похлопала меня по плечу, и я снова взвизгнула. Где-то в доме, со стороны, где, должно быть, находилась кухня, яростно залаяла собака.

— Святые огни, — пробормотал Дурлейн, резко разворачиваясь на каблуке. — Нанна? Тебе нужна помощь с Гармом, или…

Дверь между гостиной и коридором закрылась с весьма выразительной решительностью.

Это, по-видимому, означало «нет», что я бы отметила яснее, если бы не была так занята тем, что снова уставилась на Дурлейна, теперь уже с новым возмущением, вытеснившим прежнее недоверие.

— Я думала, Смадж — ужасное имя, но ты назвал свою собаку в честь проклятого адского пса?

Его рот захлопнулся.

На другом конце комнаты лицо Эррика стало ещё более бесстрастным, чем мгновение назад.

— О. — С опозданием на несколько ударов сердца до меня дошло другое объяснение — объяснение настолько ужасное, что я поверила в него сразу. — О, нет. Ты хочешь сказать…

Что-то дёрнулось в челюсти Дурлейна.

— Это довольно длинная история.

— Нам очень повезло, — сказала Эстегонда рассеянным, задумчивым тоном, ловко пересчитывая петли на своей спице, — что мой дорогой племянник никогда не делает ничего глупого. Иначе побег с любимым питомцем Смерти мог бы побудить злые языки назвать его поступок именно так.

Дурлейн бросил на неё мрачный взгляд.

Лицо Эррика теперь было ровнее, чем склон горы Кельда.

— Но это в сторону, — добавила Эстегонда, поднимая взгляд и улыбаясь мне, — ваша каша остывает.

Точно.

Я пошатываясь добралась до стола и рухнула на ближайший стул примерно с грацией среднестатистического дровосека. Каша была густой и кремовой, совсем не похожей на водянистую субстанцию, которой я кормила Дурлейна в нашем эленонском трактире; она пахла мёдом и лесным орехом, и когда я отправила в рот первую ложку, обнаружила, что там есть ещё и изюм.

Это был завтрак, способный вернуть к жизни труп.

Он делал всё лучше, и всё хуже тоже.

Понадобилось ещё три ложки, прежде чем я распознала то смутное, расплывчатое чувство, поднимающееся внутри меня ярость, горячую, раздражающую, сжимающую мои рёбра в лёгкие с силой великанов. Потому что это существовало. Этот поразительный дом с его золотым светом и этой любящей маленькой семьёй существовал — и он не был моим; он никогда не будет моим, и как только наша сделка закончится, Дурлейн стряхнёт меня, как изношенное пальто, и я больше никогда этого не увижу. Я вернусь во внешний мир, к королям, жаждущим моей крови, и к горожанам, которые забивают таких, как я, камнями до смерти, и сейчас каждый глоток каши был пропитан всеми теми моментами, когда я буду вспоминать её с голодом.

Я вела себя нелепо.

Мне следовало радоваться, что я жива.

Но я умирала годами, и эти стены и окна. Стены Матери, окна Матери были слишком резким напоминанием о том, что, возможно, первые лоскуты моей жизни остались там, в этих проклятых колючках, сорванные с меня вместе с кровью и кожей.

Я проглотила ложку каши. Голос мой был тяжёлым, когда я сказала:

— Я хотела бы поговорить о том, о чём вы упоминали.

Судя по наклону головы Эстегонды, это было не то, как придворные дамы обычно ведут подобные разговоры.

— Разве вы не предпочли бы сначала закончить вашу…

— Нет, — сказала я в тот самый момент, когда Дурлейн опустился в кресло напротив меня и пробормотал:

— Удачи с этим.

Я метнула в него мрачный взгляд. Он ответил мне вспышкой той самой убийственной улыбки, словно говоря: «Разве я был неправ?», и на долю мгновения он снова стал до кончиков ногтей тем самым злобным маленьким вредителем под обликом безупречного принца у себя дома.