Мертвый принц (ЛП) - Маршалл Лизетт
Это был дом? Трактир? Дворец?
Нет, не дворец. Я чувствовала запах леса и свежего воздуха, а не серы и дыма.
Дурлейн привёз меня сюда это я смогла выловить из разбитых осколков воспоминаний. Поездка под лунным светом. Хор голосов. Люди, которых он, по-видимому, знал, люди, которым он доверял, а это должно означать, что я в безопасности, не так ли? Они выходили меня, вернули к жизни. Странное дело — делать это, если собираешься потом меня убить.
Я ещё мгновение обдумывала это, затем медленно, осторожно, открыла глаза.
И замерла.
Мне потребовалось мгновение, долгое, парализующее мгновение, чтобы осознать, что я вижу.
Я действительно лежала в комнате. Полированные мраморные стены изгибались вокруг меня, их цвета переходили от белого к бледно-розовому и к лавандовому. Резные листья и цветы вились по сводам потолка; замковый камень над моей головой украшал сложный знак ясеня. Мягкий, тёплый солнечный свет проникал сквозь прозрачные, словно паутина, занавеси и разливался по моей постели, по светлому деревянному полу, по изящным узорам золотой филиграни, инкрустированной в те берёзовые доски.
Я лежала и смотрела, не дыша, на окружающее меня пастельное великолепие.
Дом.
Я должна была видеть сон.
Возможно, я всё-таки умерла.
Этого не могло быть. Не могло быть. Дом сгорел в тот холодный зимний день, пламя поднималось позади меня, когда Кьелл держал меня и пробивался сквозь заросли колючек. Я всё ещё чувствовала запах дыма. Я всё ещё ощущала, как эти шипы рвут мою кожу, и всё же…
Я приподнялась на подушках, дрожащими руками отталкиваясь вверх. Вот та самая резная деревянная дверь, которую я помнила, теперь уже не такая высокая, когда я больше не пятилетний ребёнок. Узкий встроенный шкаф. Умывальник в своей маленькой нише и зеркало на стене. Словно я вернулась назад во времени…
За исключением ножей на прикроватном столике рядом со мной.
Ножи Кьелла. Лезвия, которые он выковал для меня после смерти моей матери, после того как мой дом сгорел. Знаки насилия, никак не вписывающиеся в эту идиллию моего детства, и всё же они были здесь. Кто-то разложил их в правильном порядке, поняла я, когда мои глаза машинально скользнули по ним, чтобы пересчитать — Эваз, Уруз, Иса, Каунан, Вуньо, Эйваз.
Это казалось чем-то, что могло бы случиться во сне.
Но когда я протянула руку и провела пальцем по острию клинка Эваз, укол боли был безошибочно реальным, и так же реальна была капля крови, выступившая на моей коже.
А значит…
Туманы меня забери. Всё это было настоящим?
В порыве растерянности я сорвала с себя одеяла и свесила ноги с кровати, лишь тогда осознав, что на мне надета тонкая шёлковая ночная сорочка, такую могли позволить себе только знатные дамы. Мои собственные худые, загорелые ступни нелепо смотрелись под нежным подолом и коснулись пола так, словно сами знали, что им здесь не место; я стояла, колени дрожали, и всё же комната не исчезала в дыму вокруг меня.
Я едва осмелилась сделать первый шаг.
Но стены цвета сумерек оставались на месте, когда я провела пальцами по их гладкой, как атлас, поверхности; кран у умывальника легко повернулся, и из него потекла настоящая холодная вода. А затем тёплый солнечный свет, это золотое сияние, которого даже не существовало в этой замёрзшей, бесплодной земле…
Я как раз повернулась к окнам, занавешенным шторами, когда услышала, как шаги позади меня становятся громче.
Прятаться было уже поздно. Бросаться к оружию тоже поздно. Всё, что я успела сделать, прежде чем повернулась ручка, это проверить, скрыт ли мой рунический знак под кружевными рукавами, а затем дверь распахнулась, и Дурлейн Аверре, многоликий принц собственной персоной, стоял на пороге со стаканом воды в руке и полотенцем на плече, резко остановившись при виде меня.
Мы уставились друг на друга.
Мои конечности вдруг перестали понимать, что им делать.
Он был настолько похож на самого себя, что это казалось почти непостижимым, и всё же нет: те же рога, та же повязка на глазу, те же скулы, та же высокая, угрожающая изящность в его сшитой на заказ тёмной одежде, но в этом образе появилось незнакомое мне небрежное звучание, закатанные рукава и это проклятое полотенце на плече. Всё ещё надвигающаяся погибель, да. Но он выглядел как надвигающаяся погибель у себя дома, а это было очевидно невозможно…
Потому что это было моё.
Это должно было быть моим.
Он резко тряхнул головой в дверях, будто пытаясь привести себя в чувство.
— Ты…
— Я выросла в этом доме! — выпалила я.
Мой голос был хриплым. Почти не голос, а скорее карканье. Но он вырвался со всей силой накопленного во мне смятения, и он замолчал так же внезапно, как начал говорить, его глаз сузился, глядя на меня с выражением, в котором было меньше удивления и больше тревоги.
— Трага? — словно это могла говорить не я. — У тебя несколько дней была горячка. Ты могла…
— Я не брежу! — визгливый оттенок моего голоса, чёрт побери, звучал именно как бред. — Я знаю эту комнату. Я знаю этот дом. За тобой площадка с пятью дверями, одна ванная и ещё три спальни рядом с этой, а на следующем этаже три большие спальни, две из них соединены, и…
Он медленно отступал назад, словно следующим пунктом в моём списке должно было стать объявление кровавого убийства. Не сводя с меня взгляда, он прочистил горло и громко сказал:
— Тётя Гон?
Мой рот захлопнулся.
Снизу донёсся тёплый, но безошибочно придворный голос:
— Что такое, дорогой?
— Она проснулась. — Его взгляд оставался прикован ко мне, напряжённый так, что у меня возникало ощущение, будто моя кожа вот-вот вывернется наизнанку. — И у неё есть вопросы. Как и у меня, должен заметить.
Наступило мгновение тишины.
Затем шаги приблизились, не поспешные, потому что придворные дамы не спешат, но поднимающиеся по лестнице твёрдым, размеренным шагом. У меня мелькнула мысль потянуться к ножам, но хозяйка этих шагов появилась в поле зрения и сделала эту мысль одновременно нелепой и бесполезной.
Женщина, вышедшая из лестничного пролёта, не была воином.
Однако она была столь же воспитанной при дворе, как любая огнерождённая дама, которых я встречала в своей жизни.
Она была высокой, почти такой же высокой, как Дурлейн с тёмными волосами, прореженными серебром, уложенными в изящную причёску из локонов на макушке. С её рогов свисали тонкие золотые украшения. С десяток колец, если не больше, украшали её тонкие пальцы. Её платье цвета полуночной синевы выглядело простым, но, вероятно, стоило столько, что на эти деньги можно было кормить приют целый год; её аккуратно накрашенное лицо создавало впечатление, будто она никогда в жизни не делала ничего столь вульгарного, как плакать или потеть, или помоги нам всем, повышать голос.
Женщина, которую я должна была бы ненавидеть по определению, и всё же её тёплая, изящная улыбка ощущалась как спасительная нить сквозь бурю моего смятения.
— Вот это да! — будто она гордилась тем, что я вообще проснулась. — И уже на ногах, какое приятное удивление. Я Эстегонда, тётя Дурлейна. Можешь звать меня Гон, если хочешь. Хочется ли тебе поесть, или для этого ещё рановато?
И вот так мир стал ещё безумнее.
Эстегонда Аверре.
Пропавшая сестра Варраулиса. Женщина, которую десять лет назад объявили претенденткой на трон после очередного путешествия Трижды-Мёртвого Короля в ад и обратно, и которая вскоре после этого исчезла без следа, та самая Эстегонда Аверре стояла в чёртовом доме моей матери? В доме, который её брат якобы сжёг дотла?
Чёрт. А были ли они вообще солдатами Варраулиса?
Я знала лишь то, что они носили его личный знак, но членам семьи: жёнам, детям, братьям и сёстрам позволялось носить это восьмилучевое солнце.
— Есть некоторые… незначительные сложности, — сказал Дурлейн вместо меня, что, вероятно, было к лучшему, потому что я сомневалась, что смогла бы говорить сдержанными, грамматически правильными предложениями, как это обычно требуется при обращении к сёстрам королей. — Для начала, она знакома с такими домами, как этот.
