Дивед (СИ) - Коваленко Владимир Эдуардович
Ожидание.
— Бей!
Стрелы ушли в полёт — прошелестели на взлёте, прошумели, как дождь, в падении. Белая линия на несколько мгновений стала железной — щиты вознеслись над головами, и лёгкие снаряды простучали по ним, точно недобрая гостья с косой в дверь несчастливого дома.
Эмилий видел, что были и те, кому не повезло, но где-то в глубине вражеского строя. В линии не возникло ни единой зазубринки, но она, самую чуть, сбилась с шага. Белые щиты, вновь опустившись, смыкались не так красиво и ровно. Но грозные наконечники тяжёлых копий смотрели вперёд так же уверенно и хищно. Зверь не был ни ранен, ни напуган, лишь взъерошен, словно его погладили против шерсти.
Баллистарии не видели результатов своих трудов — им некогда глазеть, нужно лихорадочно крутить рукояти рейкового взвода. Зато строевая пехота смотрела, как они работали, и что происходило с врагом. Пока результат скорее пугал — тем, что белая линия дойдёт неослабленной. Легионеры-то выстоят — а ополчение? Они ещё ни разу не видели, как враг неспешно и неумолимо приближается, несмотря на то, что кажется ливнем стрел.
— Лёгкие болты. Прицел на сто пятьдесят шагов.
Лусий Эмилий стиснул зубы, глядя, как очередной залп почти безобидно стучит по поднятым щитам врагов. Рядом опцион отхлебнул из фляги — и Лусий понял, что у него тоже пересохло во рту.
Напомнил себе — баллистарии спокойны. Августа спокойна. Всё идёт как должно.
Стрелки всё ещё берут прицел выше голов противника.
Они всё ещё бьют лёгкими болтами.
Они ещё даже не начинали…
* * *
Янто Коллин больше не командовал ополчением. Оно разрослось и нашлись другие вожди, включая его непосредственного достославного начальника. Августа, однако, не обошла назначением, но доверила ему карагон. Хорошее греческое слово, которое звучит куда солидней и почётней, чем обоз и куда цивилизованней, чем между делом оброненное августой «вагенбург», от которого за версту несёт то ли саксами, то ли франками, то ли вообще готами или алеманнами. Впрочем, понятно было и оно — «бургом» римляне, в отличие о германцев, называют не укреплённое селение, а, наоборот, отдельно стоящее укрепление меньше форта. Часто — просто жилую башню с гарнизоном. Сейчас у него в подчинении были повозки, а при них — возницы и стрелки-аконтисты, в повозках же был запас плюмбат и дротиков — всё, что успели наскрести и сделать. На каждой заранее установлена тренога с креплением под ручную баллисту. Борта, тыл и верх каждой укрыты воловьей кожей или толстым войлоком. У каждой есть надёжные стопоры, чтобы враг не мог её, просто, навалившись, оттолкнуть.
Работёнка, конечно, попахивала навозом, лихости и подвига в ней не было никакого, но делать её было надо. При назначении Августина напомнила Янто о его семье — отца малых детей ей никак не хотелось ставить в первый ряд — и о том, что должность начальника над карагоном, согласно «Стратегикону» Маврикия, подразумевает собственное знамя.
В песнях его помянут как одного из вождей. Может, и в погодных хрониках запишут. Детям и внукам гордость и статус. Собственный значок — это звание сотника. Не центуриона регулярных частей, но не хуже вождей ополчения.
Противника Янто пока не видел вообще. Враг был где-то впереди и чуть внизу, скрытый то ли изгибом, переводящим вершину холма в его склон, то ли просто спинами пехотного строя. Ему, впрочем, разглядывать северян было совершенно не нужно. Разворачивание «фоссата» — временного лагеря, из которого можно будет вести осаду лагеря кередигионцев, от противника вообще никак не зависело.
То, что казалось просто обозом, быстро, почти мгновенно превратилось в укрепление. Повозки становились рядом, колесо к колесу, с глухим стуком опускали стопоры, возничие же спешно выпрягали волов. Считанные минуты скрипа осей, мычания, пыхтения и тяжкого дыхания людей — и готов вал квадратного временного форта со входами, в которые нельзя ворваться напрямую.
Старая хитрость: на участке, где должен быть вход, линия укреплений выдвигается вперёд. Чтобы войти, нужно обойти выдвинутый участок, что для своих — небольшая морока, зато для врага — крупная проблема.
Янто утёр пот со лба. Вдохнул воздух, пахнущий дурно выделанной кожей и грязной шерстью. Осмотрел получившийся форт. С досадой отметил, что кузнецы не успели наковать триболов, которые можно было бы быстро разбросать перед укреплением. Пожалел, что нет времени вбить вокруг повозок заострённые колья — вот их он приготовил, и если дело затянется, он непременно улучшит укрепления. Потом надо будет ещё и ров откопать…
Это потом, а форт нужен прямо сейчас.
Ополчение, там, впереди, может не выдержать боя щит-в-щит. Даже те ополченцы, кто имеет доспех, свой, или снятый с побеждённых в недавних делах врагов, это не легионеры. Зато в укреплении им цены не будет!
Потому действовать нужно быстро и чётко.
Впереди кричат трубы и слышны размеренные, громкие и страшные щелчки тетив ручных баллист. Как эти северяне ещё не разбежались?
— Пора, — сказал Янто и достал из седельного вьюка кожаный футляр. Уже из него извлёк тонкое, полупрозрачное, раскрашенное в зелёный цвет, тело небесного фонарика — клееный и крашеный рыбий пузырь с медными проволочками и свечкой.
Подчинённые разглядывали чудо, которое видели один раз в жизни — когда императрица лично запустила такой на городской площади — кто с восторгом, кто с любопытством, кто с суеверной опаской.
Янто спросил почти весело:
— Ну, кто желает мне помочь? Будем запускать ночной огонёк днём!
* * *
Эйлет снова оказалась свидетелем в середине сражения. Императрица, по традиции, должна была выполнять свои боевые обязанности, то есть обслуживать баллисту и стрелять. Отец её, великий Ираклий, изображал командира катафрактов и единоборца, а Майни из любви к механике возглавила стрелковую центурию.
Это воодушевляло людей — все видели, как командующая стояла даже не в строю, а впереди, в стрелковой линии, и садила по подступающему супостату уже средними болтами. Рискованно, но Августину прикрывали щитами телохранительницы, надеть чешую и маники её уговорили, а шлем у неё и свой хороший — зато настроение у войска геройство августы поднимало ещё как. Правда, скоро стрелкам придётся отступить…
Сто двадцать двойных шагов. Над головой прошелестела стрела — не своя. Враг стрелял из-за щитов первой линии, и стрелков было явно немного. По-настоящему они станут опасны чуть позже, когда дело дойдёт до бронебойных стрел почти в упор и до выстрелов в лицо.
Две минуты до свалки — если чего-нибудь не произойдёт.
Страшно. Эйлет в своей отличной чешуе из лучших композитных нагартованных пластинок казалась себе всего лишь глупой ручьевой форелью, над которой занёс острогу рыбак.
Последний залп — уже обычными, массовыми болтами среднего веса — оказался чуть удачней предыдущих. В линии кто-то заорал, пошатнулся — но на месте раненого возник другой белёный щит. Зазубрина закрылась, и вражеское войско продолжило надвигаться.
Противник пока выглядел линией железных истуканов со смазанными расстоянием лицами. Эйлет уже знала, что самое жуткое будет в последние мгновения — когда враги увидят друг в друге людей. Людей, которые хотят тебя, лично тебя, убить.
Бывало, что такой момент останавливал сходящиеся армии, и они замирали напротив друг друга, как стены, продолжая осыпать друг друга стрелами, дротиками… даже камнями. Особенно камнями — потому что в основе строя стрелков обычно нет, а просто стоять и ничего не делать — невыносимо тяжело.
Сейчас основная задача Эйлет — следить за своими сигналами, сигналами врага и командовать шестью трубачами: тремя с тубами, тремя с рожками.
Эйлет облизала губы. Они пересохли, солёный вкус пота мешался с травяной пыльцой. Ей из фляги отхлебнуть нельзя. Солдату один глоток простят. Агенту, девице — нет. Вот августу телохранительницы поят — так все знают, что в оплетённой стеклянной фляге не винище, а яблочный отвар. Что делать, если в местном сознании образ императрицы прочно слился с образом ирландской богини войны? Любовь Августины-Немайн к яблокам в любом виде лишь укрепляла в людях веру в её божественность.
