Дивед (СИ) - Коваленко Владимир Эдуардович
— Прямой наводкой! По моей команде!
Ждать классического «когда будут видны белки глаз» — нельзя. Стрелкам нужно успеть отступить и занять оставленное для них место между двумя регулярными центуриями.
Дистанция восемьдесят двойных шагов.
Земля холодила упёртое в неё колено сквозь подложенную подушку.
Рукоять рейки споро ходила в руке, крюк тянул тетиву к стопору и спуску. Устройство — почти один в один старый добрый домкрат, а он, увы, не такой уж стремительный. Ворот с накладными ремнями быстрей — только в бою даже опытные и хладнокровные солдаты в нём путаются, сколько ни учи. Взвод же рейки — проще не придумаешь, знай, крути ручку. Так что римская практичность выбирает рейку.
Правда, она требует римского фабричного производства. Нет оружейной фабрики за спиной — нет рейковых ручных баллист.
У Августины — фабрика есть, ровно одна, в Моридуне. И она её не отдаст!
Эйлет прошептала в прикрытое подвижной сталью ухо:
— Конница вступила в бой. Рубятся.
Августине захотелось рычать и ругаться. Специально отобрала профессионалов по хладнокровному бегству, специально разъяснила приказ… Не исполнили. Не захотели или не сумели?
Теперь вся надежда на то, что их больше и что они, на деле, не трусы, а, в общем-то, лучшая лёгкая конница эпохи.
Семьдесят двойных шагов.
Августина пригнула голову — и не зря, по козырьку шлема зло и бессильно чиркнула стрела. Да, её прикрывают щитами, но прятать лицо баллистарий не может — нужно целиться.
Работа ручкой закончена. Пора показать врагу свои глазищи.
— Целься!
Августина припала к ореховому ложу тяжёлой машины. Поймала в бронзовое полукружие прицела надвигающийся вражеский строй. Ухмыльнулась, приметив воина в позолоченном шлеме с личиной.
Не она одна рискует жизнью в первом ряду.
В голове мелькнуло: возвращение старинной античной традиции, уже почти забытой, произошло из-за особенностей христианского вероучения. Прежде опозоренный полководец, проиграв сражение, частенько кончал жизнь самоубийством. Солдаты это знали и принимали: у командира риск другой, но не меньше. Когда падение на собственный меч из достойного выхода превратилось в грех, пехотинцы стали воспринимать командира на коне как будущего дезертира — если у него не было репутации эпического героя, как у Ираклия. Августина его дочь, но ей ещё нужно доказать, что яблочко от яблони не откатилось.
Рядом, слева — глухой удар и трепетание щита. Сквозь дерево проглянул шип наконечника. Ещё немного — и будут настоящие пробития. Феофания побледнела, но продолжала жёстко держать щит обеими руками, хоть и понимала, что теперь это опасно.
Феоктиста справа, коротко, по-солдатски, выругалась. Дед бы ей за это рот с мылом вымыл… вне боя. Щит она держала уставно, за умбон.
Словно ангел-хранитель и демон-искуситель слезли с плеч и работают вместе. Ещё и местами поменялись, чтобы никто не догадался. Тогда кто кто Феофила, которая споро закрывает пенал с оставшимися стрелами?
Шестьдесят шагов.
Эйлет уже подняла руку — отмахнуть команду трубачам. Губы сжаты в нитку, бледная… Ей хочется бить или бежать — а надо стоять, осматриваться, докладывать обстановку командующей.
— Бей!
Глава 19
РУКОПАШНАЯ
Рядом пал, всплеснув руками,
И над ним сомкнулась рать.
Кто-то бьётся под ногами,
Кто — не время вспоминать…
Александр Блок
Немайн аккуратно выбрала спуск. Сейчас, на сущие мгновения, она перестала быть римской августой или инженером. Сейчас на человека в золочёном шлеме с личиной смотрела сида с опытом столетий стычек и битв. Богиня — в том, что касается способности чувствовать баллистическую траекторию любого снаряда.
Правда, и выстрел должен был быть «золотой». Сейчас Немайн могла движением пальца решить судьбу не только боя, но и кампании.
Время, пусть только для самой Немайн, замедлилось. Воздух казался густым, как вода, но оставался, конечно, газом со всеми его аэродинамическим свойствами.
Сида чуть продолжила приостановленное движение — «орех» баллисты повернулся, тетива вырвалась из его хватки, куда её, упирающуюся, затащила неторопливая рейка. Тетива пела — низко, громко, словно затяжной выстрел из чего-то крупнокалиберного.
Машина развернула деревянные плечи, пока они не врезались в кожаные подушечки амортизации стопора.
В отличие от арбалетов, тетива метнула вперёд не сам снаряд, а салазки, внутри которых и лежал тяжёлый и совершенно тупой болт.
Собственно, именно возможность положить в баллисту едва ли не что угодно и выстрелить этим и привела к тому, что за ручные баллисты римляне держались до самого конца… оружейных фабрик. В руках хороших стрелков и командира, который понимает, как применять баллисты, машинки творили чудеса.
Одно из них требовалось здесь и сейчас.
Не обычное, стандартное — пробить накоротке щит и панцирь, убить хорошо защищённого бойца.
Выстрел Немайн был сложней, трудней, чем сбить яблоко с головы ребёнка, не потревожив и волоса. Нужно было попасть по золочёному шлему выше личины, так, чтобы шлем сорвало, а его носитель не расплескал мозги, но и не принялся громко благодарить Бога за избавление от смерти, а оглушённым пал под ноги своим товарищам.
Впрочем, для сиды в этом выстреле ничего невозможного не было. Главная опасность была в том, что цель резко дёрнется не туда.
Салазки упёрлись в стопор, болт выскочил на волю — тяжёлый, неповоротливый, но энергичный! Воздух сжимался от его порыва, кругом разлетались звуковые волны, но снаряд упорно ломился вперёд, сквозь шестьдесят двойных шагов дистанции. Это было красиво, очень хотелось посмотреть, чем закончится его путешествие, но ждать, пока снаряд проползёт это бесконечное расстояние, Немайн… нет, снова Августина, позволить себе не могла.
* * *
В висках Августины снова стучала кровь, в ушах стояли крики людей и гул туб, перемешанный с криками рожка. Эйлет отдала приказ трубачам, как было договорено заранее — и Августине не нужно было тратить мгновения, чтобы его озвучивать.
На врага смотреть было некогда и вредно. Нужно было хватать баллисту и бежать назад, сквозь ряды разомкнувшихся на мгновение линейных центурий. То, что когда-то делали прикрытые лишь волчьими шкурами велиты, теперь приходилось проделывать закованным в чешую стрелкам, да ещё и тянуть на ремнях тяжкие туши своих баллист.
Августине было проще — она, конечно, слабая девица, но и тащила баллисту не одна, а вместе с телохранительницами, в восемь рук. Ремни оттягивали плечи, рвались из рук — точно баллиста не желала отступать и рвалась обратно, в первый ряд.
Сердце колотилось и норовило сбежать из груди — желательно в укрепление, за линию повозок. Ноги ныли и болели от непривычки к поножам. Уши, как ни прижимай, слышали яростные крики за спиной, лязг и топот.
Немайн попала.
Немайн точно попала.
Немайн совершенно точно попала — куда планировала, только вот результат оказался совершенно другим.
Вотадины не побежали. Вотадины не остановились. Вся вражеская линия дружно бросилась вперёд.
Наконец, между августой и врагами сомкнулись тонкие ряды линейной пехоты. Чуть шевельнулись, принимая накат — и встали твёрдо.
Августина ошиблась, но ошибку командующей, как оно обычно и бывало в истории, приняли на щиты и копья простые солдаты.
Так, как принимали при Аргенторате, когда центурии держались без флангов; как при Мальвийском мосте, где солдаты с хи-ро на щитах стояли стеной из мучеников; как в сотнях стычек, где не гений тактика, а упрямство легионеров решало исход.
* * *
Рядом, в считанных шагах, шла рубка. Раздавались самые страшные для Августины звуки — крики раненых и предсмертный хрип убитых. Своих. Погибших из-за того, что она неправильно просчитала характер варваров.
