Дивед (СИ) - Коваленко Владимир Эдуардович
Эмилий ухмыльнулся. Кажется, итог свежей рекогносцировки Ушастой оказался самую малость, но удачней старой заготовки короля Кередигиона. А сюрпризы у неё есть и свои.
Он снова глянул на надвигавшуюся линию больших щитов и тяжёлых копий. Вотадины ещё и построились плотней привычного! И где пряталась их конница, было совершенно непонятно. Нет, легко не будет.
Глава 18
ЛУЭНЦИНСКАЯ БИТВА
До атаки, до ярости
До пронзительной ясности
И быть может до выстрела
До удара в висок
Пять минут на прощание
Пять минут на отчаянье
Пять минут на решение
Пять секунд на бросок.
Владислав Крапивин
Августина скосила глаза на телохранительниц. Не хотелось тянуть их в бой, да в первую линию, но делать было совершенно нечего — прогнать внучек Георгия Луэнцинского значило смертельно оскорбить. Показать, что для серьёзного дела они негодны. Вот и вышло — дойдёт дело до рукопашной, именно им оттаскивать свою императрицу от самого фронта, прикрывать щитами и собственными жизнями. Августина видела, как сёстры на неё глядят и понимала — будут. Смотрели-то с такой верой, словно римская августа может победить саму смерть. А чем она могла помочь, на деле то? Разве только не усложнять им работу, не лезть в пекло. Только разве угадаешь, как сложится бой?
Неизвестно, что им напел о сражениях дед, но они были чуть ли не счастливы. Все нагружены хуже мулов. Беленькая, Феоктиста, ласкала рукой полированное ореховое ложе ручной баллисты. Феофила придерживала треногу, а сама нервно сжимала рукоять фамильного меча. Феофания приоткрыла ящичек с болтами и снова их перебирала и пересчитывала, бормоча под нос:
— Бронебойных два, средних четыре, дальних четыре, пакетных два…
Августина могла себе позволить небольшую привилегию — не таскать тяжести. Римская традиция подразумевала, что командир — самый подвижный в своём подразделении.
Это значило — двигаться действительно надо. Обойти строй, подбодрить каждое подразделение. Обычная традиция. Вот вотадины — да, те придумали оригинальное.
Десяток всадников в сверкающий броне вылетели вперёд, пока пехота замедлила шаг, чтобы выровнять линию. Конные витязи устроили демонстрацию ловкости и воинских умений — кружились вихрем, как осенние листья — то посолонь, то против хода солнца, играли с оружием — перебрасывали копья из руки в руку, метали их в сторону товарищей, которые ловили снаряды не щитом, как в обычной игре, а рукой. Они раскачивались в сёдлах, склонялись на ту и на другую сторону — и даже соскакивали на землю, чтобы немедля вскочить обратно. Всё это — в доспехе!
Августина хитро прищурилась. Что-то это ей напоминало… Что-то из истории. Сида присмотрелась — и кровь ударила в виски. Алые щиты с чёрными силуэтами…
— Саксы⁈
Стоящая рядом Эйлет — а где ещё должен быть имперский агент в сражении? — немедленно уточнила:
— Что у них на щитах? У меня глаза обычные, я не вижу.
— Вепри и вороны. У одного рыба.
— Ну, воронов все язычники любят. Рыба — скорее, христианин. Вепри — опять ни о чём, их и мы носим, и вотадины, и саксы… Стоп. Вороны, нет лошадей — у саксов обязательно попалась бы хоть одна, только один христианин — но он есть… Мерсия. Англы. Артуис показывает доблесть союзников — но это означает, что их у него очень мало. Было бы больше, не играли бы, а берегли силы для схватки.
Августина кивнула.
И всё-таки обе её памяти — что полустёртая, своя, что пришедшая из будущего — путались и никак не могли поймать ускользающий намёк. Где-то Августина такое видела, или читала, или слушала чей-то рассказ…
Она прикрыла глаза — и увидела Ираклия. Уже отяжелевшего, больного, заросшего бородой, которой он прикрывал полученные при Ниневии шрамы.
— Перед боем нужно выиграть настроение, — говорил он. — Численность — вздор, если есть десять тысяч, можно побить кого угодно. Даже оснащение не так важно. Главное — выучка и настроение. А настроение перед боем нужно уметь создавать…
Августина распахнула глаза. Она вспомнила!
— Так же плясал перед воинством Юстиниана король готов Тотила, — провозгласила она. — Не помогло! А англы такие же германцы. И кончат тем же.
Толкнула кобылу пятками, пролетела вдоль рядов, повторяя раз за разом: римляне германских плясунов уже бивали! И теперь побьют!
Наконец, цирк прекратился. Верил ли Артуис, что впечатлил врага ловкостью своих воинов? Во всяком случае вотадины выровняли линию и зашагали быстрей. Августина дала знак — и трубы взвыли в первый раз.
Войско опустило копья и дружно сняло нарядные флажки-фламулы.
Трубы взвыли во второй раз, дольше, отчаянней.
Тогда враг увидел, как вся конница Диведа дружно спешилась, и коноводы увели лошадей в тыл. Напротив стены щитов северян встала другая такая же — только щиты были поменьше, с железной оковкой, и не белые, а красно-жёлтые. Регулярные центурии гордо показывали врагу кровавое колесо на золотом фоне. Ополчение — красную христограмму на жёлтой охре.
Строй сформировался, замер.
Когда трубы взревели в третий раз — уже на пределе человеческого дыхания — в их голос вплёлся тот самый одинокий рожок, что звучит только в присутствии императоров. Над армией защитников Луэнцина взлетел в небо ещё один штандарт — сияющие на солнце золотом переплетённые буквы хи и ро в массивном навершии, и пурпурное полотнище с надписью: «Hoc vince». «Сим победишь».
Золото, конечно, было латунное — со всего города собрали мелкие монеты, чтобы сплав получился нужно цвета. Пурпур поддельный тоже, но это даже хорошо: натуральный вонюч, а императорское знамя не должно смердеть. Даже вышивка — и та не золотая, а золотная — не нитями из царского металла, а чуть позолоченными серебряными. Такими подновляют регалии центурионов да начальников шахт — вот и нашлись.
И всё равно знамя настоящее — потому что под ним идёт настоящая римская августа.
Ну, что Артуис, у кого показуха убедительней?
* * *
Кередигионцы выровняли линию, и стена белых щитов стала надвигаться быстрее. Эмилий глубоко вдохнул воздух, который пока пах цветущим клевером, а не кровью и падалью. Выдохнул. Позавидовал Августине и её баллистариям, которые не просто стояли и ждали врага, а были заняты делом. Споро, но не торопясь устанавливали треноги, так, чтобы не шатались при выстреле, чтобы их заканчивающиеся железными когтями ноги прочно впились в переплетение травяных корней. Сверху ложились сами ручные баллисты, стрелки становились на колено и прижимали к плечу сделанный в форме дуги приклад. Отдача у машин зверская даже с треноги, если просто упереть в плечо палку — кровоподтёк будет, и внушительный.
Августе её телохранительницы подложили подушечку. Императрице стоять на коленях на сырой земле неприлично, если не молится, а с подушкой допустимо. Рядом с ней целился по строю неприятеля из нестандартного, чудовищного, чуть ли не осадного стреломёта Гарет. Должность сигнифера богатырю ничуть не мешала: у значка центурии для таких случаев есть подток с железным остриём, так что оно попросту воткнуто в землю.
За спинами притихли ржание, мычание и рёв — коноводы и скотогоны отогнали далеко в тыл лошадей, волов и мулов. Теперь никто не сможет вскочить в седло и бежать. Кто шёл к бою пешком, кто ехал на лошади — встали вместе, и вместе победят или умрут.
Тишина стала такая, что слышно дыхание и скрип амуниции стоящих рядом легионеров, шелест знамён на ветру и негромкий перестук накатывающей «стены» — стучали друг о друга выставленные вперехлёст щиты вотадинов. Идти на приступ крепости — страшно. Идти на рогатки ночного лагеря — куда как страшней, но позапрошлой ночью — смогли. Теперь же словно крепость ощерила белёные стены рогатками и попёрла на центурии в лоб.
— Лёгкие болты. Прицел на двести шагов.
Шаги в командах — всегда двойные. Нормальным шагом — удар спокойного сердца, секунда.
