Казачонок 1861. Том 5 (СИ) - Алмазный Петр

— А эти, баба Поля… я тогда в лесу еще разглядел.

Она молчала, слушая.

— Ежели сказать, что хотите, — продолжил я тихо, — не ходите вокруг да около. Я чувствую, доверять вам могу… как деду Игнату. Не ведаю, отчего, но сердцем чую.

Она некоторое время молчала, собираясь с мыслями. Потом провела морщинистой ладонью по моей руке и кивнула сама себе.

— Помнишь, вчера я вам с Сашкой рассказывала про бабушку свою, Сомову Александру?

— Помню, — кивнул я. — И про щи, и про оборону станицы.

— Вот-вот, — вздохнула баба Поля. — Старенькая она уже была, когда я на свет появилась. Фамилия-то моя в девичестве тоже Сомова была, по батюшке моему.

Она опустила взгляд.

— Отец мой, Ерофей Сомов, — сказала она и сглотнула. — Сгинул в походе, тогда жизнь тут неспокойная была, я малая совсем. Только и осталась от него… шашка родовая, которая ему от отца досталась.

— Шашка? — переспросил я.

— Она самая, — кивнула баба Поля. — По-хорошему ее бы сыну передавать надо было. Да род наш по мужской линии прервался: отец мой последний Сомов был, а сыновей ему Бог не отмерил.

Она сжала губы.

— Вот и дед мой, Иван Сомов, жив тогда еще был. Ему из похода того, откуда батюшка на щите вернулся, шашку принесли. А он, обдумав так и этак, мне ее и передал. Да не просто так, а с наказом, который велел в большой тайне держать.

— И держали? — спросил я.

— Почитай полвека держала, — ответила она. — Ни мужу, ни сыну… — она покосилась в сторону куреня. — Не сказывала, думала, с тайной этой уже и помру. А выходит, не зря берегла.

Она снова посмотрела на мои три точки.

— Что за наказ-то был? — спросил я тихо.

— Рассказал дедушка, — начала она, — что дед его, Сомов Ефим, был учеником одного мастера… Прохорова Алексея.

Я молча кивнул.

— Был у того мастера не один выученик, — продолжала она. — Целый, можно сказать, отряд. Сколько их было, и дед не знал. Да ценили их в войске шибко: воины обоерукие, в сшибке так бились, что пуля их не брала, — она задумалась, вспоминая старый рассказ.

— И сделал тот Алексей Прохоров каждому выученику своему по шашке родовой, — наклонилась ко мне баба Поля. — Все с клеймами диковинными. У кого сокол, у кого медведь, у кого лиса… разные твари Божьи. Почему так? Это дед не знал, и я не ведаю. Только сказывал он, что сила в них особая, не каждому подвластная.

— Вот такая была и шашка у деда моего, Ивана Сомова, — продолжила она. — Он ее моему батюшке передал, да потом она обратно к нему вернулась.

Баба Поля тяжело вздохнула.

— И велел он мне… — она подняла на меня взгляд. — Сыскать, коли удастся, потомков Алексея Прохорова. И если уверена буду, что нашла, шашку им вернуть. «Неважно, — сказал, — за кого замуж выйдешь, в своем роду шашку не оставляй. Потребно Прохоровым ее вернуть».

Я смотрел на нее вопросительно.

— Я вчера, как фамилию твою услыхала, задумалась, — призналась баба Поля. — А как шашку увидала — и вовсе… да не смела рот при всех раскрывать.

Она снова ткнула пальцем в мои точки.

— Дед Иван мне тогда сказал: «Опознать наследника Прохорова Алексея сможешь, если у него шашка с клеймом сокола будет, да три точки черные на правой руке. Еще, может статься, птица у него хищная словно ручная, сокол сапсан».

Я невольно улыбнулся и мысленно потянулся к Хану. Он у Каратаевых пока не показывался, я не хотел привлекать лишнего внимания такой диковинкой. Сокол отозвался сразу, получив команду, направился ко мне.

Баба Поля еще что-то рассказывала, но договорить не успела. Она ахнула, когда в двух шагах от нас на чурбак сел Хан, расправив крылья и нахохлившись.

Я протянул ему кусочек мяса, и он тут же принялся его с аппетитом лопать.

— Вот оно что… — протянула баба Поля и прикрыла рот ладонью.

Сокол сидел на чурбаке, важно нахохлившись, глянул на нас одним глазом и снова занялся мясом, будто ему до наших разговоров и дела нет.

— Ну, теперь точно не сомневаюсь, — выдохнула старушка и посерьезнела. — Жди здесь, Гриша, никуда не уходи.

Она вскочила так, будто ей не шестьдесят с хвостиком, а семнадцать, и почти бегом понеслась к сараю, где у Каратаевых хранился всякий сельхозинвентарь.

Я остался ждать, как велено. Хан, расправившись с мясом, перепрыгнул на лавку, еще раз напомнил взглядом, что его можно погладить. Я провел ладонью по перьям, а он довольно что-то прощебетал в ответ.

Минут через пять послышался скрип двери сарая. Баба Поля появилась с узлом в руках. Мы тут же принялись его разворачивать. Завернуто было мудрено: несколько слоев холстины, верхний даже дегтем промазан для сохранности, все перемотано бечевкой. Верхний слой я аккуратно срезал ножом.

— Вот, Гриша, — сказала она и села рядом. Хан, увидев, что мясом тут не пахнет, перепрыгнул обратно на чурбак. — Берегла как могла. Последние лет десять в сарае хранила. Егорка-то наш еще тот сорванец был, особенно по малолетству, вот я эту шашку от него и прятала, — она провела ладонью по ножнам. — Раз в год доставала, проветривала, ножны маслицем смазывала, а то кожа давно бы рассохлась. Потом опять в сухую холстину заворачивала.

Я кивнул и взял в руки ножны. Темная кожа, местами потертые металлические накладки, но без ржавчины. Осторожно взялся за рукоять и чуть потянул клинок. Сталь тускло блеснула. Я уставился на пяту клинка, туда, где на моей шашке выбито клеймо сокола.

Здесь клеймо было другим: небольшой, но четкий волчий профиль с приоткрытой пастью. Невольно вспомнилась недавняя ночная встреча с такой зверюгой, когда Машку в лесу искал.

— Волк…

— Вот, здесь не сокол, как у тебя, — кивнула баба Поля. — Дед и говорил: это «Сомовская» шашка. И коли наш род по мужской линии оборвался, вернуться она должна туда, откуда пришла, чтобы новый достойный хозяин нашелся.

Я еще раз глянул на клинок.

Он отличался от моего — изгиб чуть иной, рукоять грубее, хват шире, будто под руку покрупнее рассчитана. Но «родство» чувствовалось все равно, словно вышла она от того же мастера, что и моя.

Баба Поля резко накрыла мою руку своей.

— Убирай, Гриша, — сказала твердо. — Увози ее, я обещание деду данное исполнила, а дальше ты хозяин, тебе решать, что с ней делать. Вижу, для дурного ты ее пользовать не станешь, на то и надеюсь.

— Спаси Христос, баба Поля, — сказал я и перекрестился. — Много я пока не знаю из того, что ты мне поведала, но кое-что уже понимаю. Обещаю: оружие это попадет в руки достойного воина, который с честью будет стоять за Отечество наше.

Поллинария Георгиевна вздохнула еще раз, перекрестила меня и ушла в дом, оставив со своими мыслями. Хан снова переместился ко мне, получил еще кусочек мяса и занялся своим любимым делом.

А я убрал шашку с клеймом волка в свой сундук-хранилище и задумался.

Вполне возможно, именно в этом и есть мое предназначение: собрать шашки, что были у выучеников Алексея Прохорова, пращура моего, и найти для них достойных владельцев. Может, Господь и ведет меня к чему-то важному, чего я пока сам не понимаю. Может, отряд, который Андрей Павлович предлагал мне создать под своим покровительством, — это отражение того самого отряда Алексея, погибшего полтора века назад.

Вопросов пока больше, чем ответов. Но, может быть, когда-нибудь удастся разгадать эти загадки и понять, какая была цель у того умирающего старика в Волынской двадцать первого века, который первый назвал меня Гришкой и оправил в это время столь удивительным образом.

— Ты чего тут расселся, Гриша? — тихо спросил Аслан, подходя со спины и хлопнув меня по плечу.

— Здорово ночевал, джигит? — буркнул я, оборачиваясь. — Выспался?

Аслан зевнул, потер глаза и прищурился.

— Слава Богу… Ты чего в рань такую вскочил-то?

— Так ты храпел всю ночь, как медведь, да локтями толкал, — ухмыльнулся я.

— Да ну тебя! — фыркнул он. — Это ты ворочался, будто снилась тебе дивчина какая.

— Скажешь тоже, — хмыкнул я. — Вот буду я бок о бок с джигитом спать и дивчину представлять, ага.