Казачонок 1861. Том 5 (СИ) - Алмазный Петр

Аслан махнул рукой, расхохотался:

— Пойдем, баба Поля спрашивала, где ты шастаешь.

— Погоди, Аслан, разговор есть. — Сказал я уже серьезно.

— Выходит, друг мой, что баба Поля последняя осталась в роду Сомовых. Она хоть и носит фамилию Каратаевых, но то по мужу. А еще, Аслан, оказалось, что пращур Поллинарии Георгиевны был выучеником моего пращура Алексея Прохорова. А в тебе как ни крути четверть крови рода Сомовых да течет, и вот я подумал, может быть тебе продолжить род этот славный.

Аслан что-то было хотел сказать, но я поднял руку.

— Подожди, я же не стою на том, а подумать предлагаю тебе. Да, отца ты любил, но ведь по сути дела род Муратовых тебя не принял. По-другому бы братоубийством заниматься твои родственники и не помышляли. И как по мне, так никакого урона чести, что ты возьмешь себе фамилию своей новообретенной бабушки нет. Только лишь дело большое сделаешь, не дашь угаснуть древнему роду казачьему. Не говори мне ничего сейчас, подумай, тебе решение то самому принять надобно и без давления со стороны. А коли так решишь, то подойди сам к бабе Поле для соизволения ее в том спроси. А она сама атаману скажет, и он уже для Гаврилы Трофимыча бумаги нужные выправит. Возможно еще с сыном Иваном им совет держать придется, но это уже их семейные дела.

Я, не дожидаясь ответа друга, поднялся, поправил черкеску, бросил взгляд на Хана, послав ему образ: мол, лети, гуляй в свое удовольствие, пока я занят. Сокол ждать не стал, мы не успели сделать и пары шагов, как он взмыл вверх, набирая высоту.

Уже в сенях запахло чем-то вкусным. В горнице Марья Тихоновна как раз ставила на стол большущий чугунок, из которого валил густой пар.

— Идите-идите, родственнички! — улыбнулась она. — Садитесь, пока каша не остыла.

Мы сели. Все семейство Каратаевых было в сборе. Кашу споро разложили по мискам, сдобрили постным маслицем, и принялись за трапезу. Ложки дружно застучали по краям. Дуняша нет-нет да и бросала на меня любопытные взгляды.

Я отмахнулся мысленно: крутить в Наурской любовь, да еще в свои тринадцать, такое пока точно не в моих планах.

Чай был сегодня не китайский черный, а какой-то местный сбор, по словам бабы Поли, по ее собственному рецепту: от кучи хворей помогает.

— Ну, хлопцы, — сказал Иван, убирая ложку. — Поели? Теперь можно и делами заняться. В правление нам с вами пора. Атаман Савельев велел после завтрака у него быть.

Егор, поправляя бешмет и накидывая черкеску, буркнул:

— Да успеем, батя. Дмитрий Иванович с понятием, знает, что гости у нас с дальней дороги.

— Сказано вовремя — значит, вовремя, — отрезал Иван. — Я, между прочим, слово дал, что без задержек будем. А Каратаевы зря языком не треплют, ты уж запомни это крепко на крепко, сынок.

Я кивнул. Баба Поля, поймав мой взгляд, улыбнулась уголком рта и слегка подмигнула.

Станица уже просыпалась. В Наурской при тесной застройке старой части это чувствовалось особенно. Тут и там хлопали калитки, мычал скот, лаяли собаки. Кто-то вез сено на телеге.

Мы прошли пару дворов и свернули к дому урядника. Курень у Харитона Сидорыча был добротный, и порядок во дворе такой, что сразу видно: хозяйка рукастая да не ленивая. Сам урядник, по рассказам Егора, почти всегда в разъездах.

Штолин уже ждал нас на крыльце, махнул рукой и двинул навстречу, на ходу поправляя черкеску.

— Ну, здравы будьте, гости станицы Наурской, — улыбнулся он. — Иван, Егор, — кивнул Каратаевым.

До станичного правления дошли быстро по широкой улице. У крыльца топтались станичники, что-то бурно обсуждая.

Здание было похоже на Волынское правление: пахло свежей бумагой, чернилами, оружейным маслом и табаком.

Штолин поздоровался с писарем, зашел в отдельную дверь и почти сразу позвал нас.

Атаман Савельев сидел за широким столом у окна. Дмитрий Иванович жилистый, усатый казак лет сорока пяти, с цепким, пронзительным взглядом. От такого сразу чувствуется, что тебя читают насквозь, как открытую книгу, еще до того, как ты рот успел открыть.

— Здорово ночевали, Дмитрий Иванович, — первым поздоровался Иван Каратаев.

— Слава Богу, Иван, — кивнул атаман. — И гости волынские, вам тоже поздорову. Присаживайтесь, в ногах правды нет. Эти хлопцы, стало быть, и есть Прохоров и Муратов из Волынской?

— Доброго здравия, Дмитрий Иванович, — сказал Аслан. — Я Александр Муратов, а это Прохоров Григорий. Прибыли с родней моей познакомиться, что отыскалась вдруг.

Атаман внимательно глянул сначала на него, потом перевел взгляд на меня.

Я достал конверт, запечатанный сургучом, и подал Савельеву. Он ловко поддел печать, раскрыл письмо от нашего атамана Строева и принялся читать, иногда поднимая глаза то на меня, то на Аслана.

— Ну что ж, — сказал он, отложив письмо, — Гаврила Трофимович племянника твоего хвалит, Иван. Пишет: «Дело за малым — и в войско его примут».

— Так и есть, — кивнул я. — Как вернемся домой, атаман Строев казачий круг обещал собрать, чтобы всем обществом решение принять окончательное. Из полка согласие уже получено.

Савельев кивнул.

— Добре, — постучал пальцем по письму. — Еще Строев просит помочь Александру, — он снова взглянул на Аслана. — Нужна бумага от меня, что семья Каратаевых родича признала, если оно так, конечно. На кругу станичном это ему помочь должно.

Он вопросительно посмотрел на Ивана. Тот улыбнулся во весь рот:

— Наш он, атаман! И баба Поля сразу поняла, и я чувствую — есть в нем кровь Каратаевская. Теперича у нас в Волынской родич будет. И с матушкой мы поговорили, и решили что род Сомовых, который нынче пресекается на Александре, продолжиться должен, потому Иван Дмитриевич, ты уж напиши документы нужные в Волынскую.

— Сделаем, — улыбнулся Савельев. — И еще отметим, как Александр с Григорием отличились при поимке конокрадов. А сам еще к Поллинарии Георгиевне зайду нынче, вопрос с тем чтобы Александр Муратов стал Сомовым больно уж серьезен;

Он поднял глаза на нас, затем перевел взгляд на урядника Штолина.

— От себя благодарность хочу выразить, — продолжил он. — Харитон Сидорович мне сказывал, что ежели бы не вы, разъезд тогда мимо проехал, а супостаты дальше бы свое черное дело творили. Две седмицы эти конокрады по округе шастали, в общей сложности двадцать четыре коня увели. Часть уж к горцам переправили, конечно. Но главное, что теперь их укоротили.

Штолин кивнул, подтверждая слова.

— В Моздоке нынче связного брать должны, — добавил атаман. — Что между барышниками крутился, конокрадам наводки давал да с горцами связь держал. Глядишь, по уму все выйдет, Сеню Кобылу разговорят, чего нового вызнают.

Первого апреля 1861 года поутру мы покинули станицу Наурскую, прогостив в ней в общей сложности три дня.

За это время родственные связи между Асланом и Каратаевыми сильно окрепли. Баба Поля ворчала на него так, будто с пеленок растила, не делая разницы между ним и прочими внуками. То за ворот дернет, чтобы спину держал прямо, то по лбу легонько щелкнет за какую-нибудь мелочь. А то посадит рядом и начинает рассказывать о своей Аннушке в юности.

Все было с такой теплотой, что Аслан прямо млел от этого внимания.

К имени «Сашка» от родных да соседей он уже привык. Мы всей гурьбой сходили в церковь; нам провели экскурсию по станице, показали достопримечательности. С Егором поднялись на Андреевский курган, посмотрели на тот самый камень и на вид Наурской, что открывался с вершины.

Если Шаббас-Гирей действительно ставил здесь свою ставку больше века назад, то место он выбрал с умом.

С Егором мы за эти дни и вовсе успели сдружиться, можно сказать. Он годами чуть младше Аслана и постоянно рассказывал брату, как после свадьбы жить собирается, где курень ставить.

Вчера Харитон Сидорыч позвал нас с Каратаевыми в свою баню. Она оказалась вполне добротной — не такая, как в Волынской, но и пара давала достаточно. Мы с Асланом так отпарили наурцев, что те долго дивились, как ловко джигит вениками орудует, будто в парилке родился. Штолин поначалу еще храбрился, но потом лишь бурчал: «Черти вы… волынские».