Казачонок 1861. Том 5 (СИ) - Алмазный Петр
Тут Егор спохватился:
— А где ж они все? Брат… да сестрица… да матушка-то? А то я домой вернулся, а ты одна встречаешь.
Бабка фыркнула и ухмыльнулась.
— Так они, как услыхали, что урядник Штолин с разъездом вернулся, так и ринулись к станичному правлению — тебя встречать. Думали, ты там, вот и хотели поскорее на героя такого поглядеть. А ты вишь какой — раз, и домой сразу, да еще и с гостями.
— Да я ж… — Егор развел руками и виновато улыбнулся. — Чего мне там толкаться? Ну и Сидорович отпустил, я же не самовольно строй-то покинул.
И тут на крыльце послышались шаги, кто-то вошел в сени, и дверь распахнулась, впуская в горницу свежий воздух и шумных родственников.
— Егорка! — звонко крикнул женский голос.
В избу влетела женщина в платке, шерстяном распашном платье и овчинной теплушке. Лицо румяное — видно, шла бегом, глаза на мокром месте.
За ней — мальчишка лет двенадцати, нос красный, как свекла, и девчонка постарше, в темной юбке, с косой через плечо.
— Живой! — женщина вцепилась в Егора. — Ты пошто здесь-то? Весь ваш десяток с Сидоровичем значится перед правлением — за поимку конокрадов благодарности принимать, а ты тута расселся, — она перевела взгляд на нас. — Доброго здравия, гости дорогие, не углядела, — слегка склонила голову.
Егор засмеялся, чмокнул матушку в щеку и чуть отстранился.
— Мам, ну будет… — буркнул он. — Я ж не недоросль какой. Раз дома уже, значит, так надо. Во, видишь, гостей привез! Брат мой нашелся, Александр, сын пропавшей в девичестве Анны Каратаевой.
— Да ты что! Спаси Христос, — перекрестилась женщина и замерла, разглядывая нас обоих, видимо, пытаясь понять, кто есть, кто.
Поллинария Георгиевна поднялась и привычно взяла все в свои руки.
— Ну, знакомьтесь с родственником! — сказала она. — Это Александр Муратов, сын нашей Аннушки. Нашелся, наконец. А это его кунак, почитай, да и спаситель, Григорий Прохоров из станицы Волынская. Вот они, как узнали, что в Наурской у Аслана родня есть, так сразу к нам и поспешили, — представила нас бабушка. — А это Марья Тихоновна Каратаева, сноха моя. Дуняша и Илья — сестрица и братец твои двоюродные, выходит.
— Приятно познакомиться, — тихо сказал Аслан. — Я Александр, — он чуть склонил голову.
Дверь снова скрипнула.
На пороге появился взрослый казак, лет сорока с небольшим — широкий в плечах, в черной мохнатой папахе, с уставшим лицом и твердым взглядом.
Иван Каратаев.
За его спиной мелькнул знакомый силуэт Харитона Сидорыча, урядника, что нас на тракте встретил. Он только коротко кивнул мне: мол, все в порядке, махнул рукой, буркнув, что дел еще куча и зайдет завтра, сами, дескать, разбирайтесь, — и был таков.
Иван шагнул в горницу, распрямляя усы.
— Ну, будь здрав, племянничек! — лицо его расплылось в широкой улыбке.
Аслан, стоявший рядом, и слова сказать не успел, как уже оказался в крепких объятиях.
— Ну, Господь услышал наши молитвы! Аннушку мы так и не сыскали, так он нам сына ее спустя столько лет послал! Это же… — он прикинул в уме, — почитай двадцать пять лет прошло, али уже больше?
— В мае будет двадцать шесть, — вздохнула Поллинария Георгиевна.
Иван отпустил Аслана, еще раз оглядел племянника с головы до ног, будто не веря своим глазам, и вдруг хлопнул ладонью по столу.
— Так, — громко сказал он. — Тогда праздник у нас в доме, мама Поля!
— Праздник, — согласилась бабка, но тут же строго добавила: — Только пост нынче.
Иван усмехнулся.
— Да хоть на воде, лишь бы вместе.
И началось.
Марья Тихоновна, словно по команде, вмиг превратилась в вихрь: на столе мигом появилась праздничная скатерть, Дуняша полезла в поставец за мисками, шикнула на Илью, чтобы под ногами не путался. Откуда-то вытащили дополнительные лавки.
Сестрица Дуняша с любопытством поглядывала то на меня, то на Аслана. Егора тоже гоняли в хвост и в гриву несмотря на то, что он, по сути, только из похода вернулся: то самоваром займись, то дров принеси, то воды.
Я отошел к окну, чтобы не мешать, и вдруг заметил рядом с красным углом ту самую полочку, про которую Егор в Моздоке рассказывал. На ней выставлены разные свечи. И все с какой-то изюминкой: тонкие, толстые, фигурные даже. Видно, в специальных формах лили.
Это, наверное, и есть одно из увлечений бабушки Аслана. Поллинария Георгиевна поймала мой взгляд и хмыкнула.
— Интересно? — спросила. — Это я собираю, много лет уж. Да редко какие дивные попадаются, — улыбнулась бабушка Поля.
Иван вдруг похлопал племянника по плечу.
— Ну, племянничек, — сказал он, — раз уж ты нашелся… расскажи-ка про сестрицу мою. Как жила она в ауле вашем, что любила?
Аслан на секунду замолчал, а потом начал. Они с дядькой Иваном рядом на лавку уселись, и тот нашего джигита слушал с большим интересом. Аслан, видно, почувствовав теплое отношение да, по большому счету, прямо сейчас обретя настоящую родню, рассказывал подробно, в мелочах, про их жизнь в ауле, про отношения матушки и отца. Многое из этого я уже от него слышал, но и нового хватало.
В дверь постучали.
Егор метнулся открывать. Вошла соседка — крепкая казачка средних лет, с корзиной в натруженных руках.
— Баб Поля! — заголосила она еще с порога. — У вас правда, что ль… Аннушкин сын сыскался⁈
— Правда, Аксинья, — так же громко ответила Поллинария Георгиевна. — Не ори, как на базаре.
Соседка перекрестилась, прижала ладонь к груди и шагнула к столу.
— Господь милостив… — выдохнула она, глядя на Аслана. — Прямо глаза… Анны!
Аслан приподнялся.
— Доброго здравия!
— Здрав будь и ты, сынок… — Аксинья прослезилась и тут же засмеялась сквозь слезы. — Я ж помню ее, как вчера. Косы — до пояса, бегали мы с нею вместе, как ошалелые, по станице. Ой…
Она спохватилась, подняла корзину.
— Вот, — быстро сказала. — Постные пироги сегодня пекла. Тут и с капустой, и с грибами. Я как услыхала, то сразу к вам.
Поллинария Георгиевна кивнула и улыбнулась, выкладывая пироги соседки на стол.
Потом началось настоящее паломничество. Кто-то заглядывал просто о здоровье справиться да поздороваться, кто-то — на сыскавшегося родственника поглядеть. Некоторые сразу за стол усаживались. Старая часть станицы жила плотно, можно сказать плечом к плечу. Тут любая новость разносилась быстрее ветра.
Марья Тихоновна ворчала, но улыбалась при этом. Вроде как пост, а стол получился хоть куда. Мы уже сидели, вечеряли, перемежая еду разговорами, как Аслан опомнился.
— Погодите, — сказал он, глянув на Ивана. — Мы же с Гришей не с пустыми руками приехали, гостинцев привезли.
Я, ожидая такого момента, еще раньше занес наши переметные сумы в горницу. В них и лежали подарки для Каратаевых, которые мы с Асланом не раз обсуждали в пути. Он посмотрел на меня, а я перевел взгляд в угол, где сумы и стояли.
Первым делом он подошел к Поллинарии Георгиевне.
Достал теплый, простой, но красивый платок и рядом, а еще три толстых свечи. Фигурных не нашлось на базаре, зато эти были белые, словно молоко.
Старушка ахнула, как девчонка, и перевела взгляд на свою полочку.
— Свечи… — прошептала она. — Господи… да где ж ты белые такие нашел-то?
Я невольно улыбнулся.
— Это… для вас, баба Поля, — Аслан кивнул на полочку, подошел, чмокнул ее в щеку и накинул платок на плечи.
Поллинария Георгиевна закуталась в обновку и улыбнулась, держа в руках свое сокровище.
— Спаси Христос, Саша! — сказала она и перекрестила нас обоих — и меня, и Аслана.
Ивану протянул кисет хорошего табаку и нож с интересной наборной рукоятью — острый рабочий инструмент, да еще и ножны удобные к нему. Это я из своих трофеев для подарков отобрал.
Иван взял, покрутил в руках, хмыкнул.
— Добре. Благодарствую, племяш, уважил! — похлопал он Аслана по плечу.
Марье Тихоновне достались иглы в коробочке и отрез ткани — самое то на рубахи или на летний сарафан. Казачка с трепетом приняла подарок, особенно обрадовавшись новым иголкам.
