Дивед (СИ) - Коваленко Владимир Эдуардович
Немайн вышагнула из-за лошади навстречу набегающим противникам. Собственный страх она привычно задавила тяжким убеждением, что свободная воля человека позволяет подавить любую продиктованную телом эмоцию. Иначе свободы-то, собственно, и нет — а она слишком верила в Бога и в себя, чтобы допустить такую безумную хулу на Господа и человечество.
Страх словно знал это, потому притворялся, будто это сама дорога, вполне подсохшая за летний месяц после весенней сырости, не желала отпускать подошвы сапог.
Разум прятался в отстранённость, в анализ. Она успела отметить неплохой доспех клановых — те же чешуи, что у легионеров, но почему-то без рукавов и усиления на плечах — а правая рука одновременно с шагом завершила половину оборота пращи и выпустила снаряд — снова, как и в схватке за вышку, вполсилы — зато её противники не успели вздёрнуть вверх щиты, и один из них завалился назад. Ранен, убит — не до него, второй рванулся вперёд, под выстрел — чтобы оказаться перед остриём посверкивающей фиолетовым отливом спаты по имени Тови.
Немайн едва успела стряхнуть с запястья пращу и выхватить клинок.
Щит и копьё против меча — игра нечестная, но тут был не судебный поединок, а любителей копий римские мечи вырезали армиями. Немайн словно слышала мёртвые зоны чужого оружия — рванулась туда, по самому безопасному пути — не точно навстречу, а чуть вбок.
Противник не ожидал, что ему бросятся наперехват. Пытался повернуться — быстрые приставные шаги сиды сбили ему возможный бросок вперёд. Немайн кружила, угрожала стороне, не прикрытой щитом и закрываясь лошадью от бегущего на выручку нападающим лучника. Выпад копья, которое так воспевали в песнях, как быстрое и подобное броску гадюки, показался ей медлительным и нерешительным. Противник ждал уклонения-танца, попытки отвести злое жало свободной рукой — но не того, что его оружие встретит спата. Меч рассёк воздух с тихим шелестом, Перекрестие подхватило и отвело листовидный наконечник в сторону, а Немайн сделала ещё полушаг вперёд, в мёртвую зону слишком длинного оружия. Перехватить копьё воин не успевал. Оставалось ударить щитом, но спата уже нацелилась на его переднюю ногу. Он дёрнул щит — ногу спас, потерял жизнь. Меч завершил движение уколом в лицо.
Врать сиды не умеют. Делать финты — вполне.
Укол был из тех, каким учат в легионе, эффективный и страшный. Любая незащищённая плоть уязвима для спаты, удар в мозг сквозь глазницу убил мгновенно. Тело врага ещё падало — без вскрика или последнего выдоха, Немайн не глядя на действительно кошмарное зрелище выдернула из него меч. Историки описывали поля римских сражений в терминах, вызывающих тошноту.
Дозорный всё это рассмотрел. Понял, что остался один против ужасной кровавоволосой сиды, с мечом, что поёт среди схватки. Ему ещё хватило мужества выстрелить, один раз, почти не целясь. Без толку! Немайн не теряла баланса, а дистанция была не столь велика, чтобы от неточно пущенной одиночной стрелы нельзя было увернуться. Она крутанулась волчком, стрела прошелестела мимо, и клановый воин в клетке, знакомой по стычке на вышке, не выдержал — заорал и бросился бежать. Нерационально, против всяких шансов, но стоять и драться стало слишком страшно, а бросить оружие и стать пленником ушастой холмовой с медной косой, выглядывающей из-под шлема — ещё страшней.
Слухи о том, что в Дивед явилась сама Немайн, погибель воинов, стылый ветер, ворона битвы, добрались и до его северных границ.
* * *
Четыре ноги быстрей двух, а спата и создавалась когда-то для мощного удара сверху вниз. Немайн с её невеликим ростом пришлось склониться из седла — со стременами не такой уж и подвиг. Настоящий катафракт отвалил бы у бегущего голову вместе с рукой, у сиды не водилось столько силушки, а вот навык был — ограничилась коротким тычком в спину, пониже шлема. Меч не застрял. Римляне, большие любители колющих ударов и коротких мечей, умели воспитывать в воинах понимание, что для причинения смерти довольно вонзить клинок на два дюйма. Во многом именно способность воспитать в легионерах фехтовальную сдержанность и привела к переходу римской пехоты от короткого меча к длинному. И наоборот, пока методику обучения не отработали, даже недлинный пехотный гладий укорачивали ещё и ещё — чтобы не застревал. Воины, которые учились по-старинке, предпочитали полуспату.
Просчитанная манера Немайн легко приняла вбитый в Августину отцом инстинкт, хотя в прошлой, затёртой-забытой, жизни она, похоже, никогда не преследовала бегущего врага верхами по-настоящему. Ощущение того, как скорость усиливает укол, и приходится не вкладывать в него силу и вес, а, наоборот, ослаблять, чтобы клинок не остался в теле убитого, оказалось внове. Беглец рухнул на обочину дороги, так и не добежав до деревьев, среди которых недавно прятался.
Вот коновод изменников, тот смылся. Чужих лошадей, правда, бросил. Рассчитывал, что их будут ловить. На более быстрой лошади он имел все шансы уйти, ему нужно было лишь успеть пересечь пшеничное поле на подставленном солнышку южном склоне холма, не получив гланду в спину. На его счастье праща Немайн всё ещё лежала в дорожной пыли. Немайн снова спешилась, чтобы подобрать грозное оружие, и враг исчез в следующем языке леса.
Напряжение схватки отпустило сердце Немайн — ему на смену пришло неутолимое беспокойство. Пять человек, пять гонцов с грамотами, заверенными золотыми печатями. Самые близкие подруги и хорошие боевые товарищи так же, как она, скакали по опасным дорогам попавшего под набег пага. Немайн же, сама того не соображая, разменяла увеличенные шансы для местных жителей на повышенный риск для дорогих ей людей.
Стало страшно, по-настоящему, и под сердцем поселился злой холод.
Делать, однако, было нечего, кроме как выполнять отданный себе самой приказ. Заодно стоило посмотреть — до кого так хотели добраться клан предателей и враги-кередигионцы?
* * *
Дом стоял на склоне холма — небольшой, но уж укреплённый до того, что вспомнилась башня на Родосе, в которой Августина, будущая Немайн, провела долгих четыре года до своего преображения. Вместо первого этажа — основание из сплошного камня. В отличие от доримских башен — камень был намертво сцеплен известковым раствором. В отличие от имперских укреплений — это были не аккуратные пиленые блоки, а дикие, окатанные ледником валуны.
Наверху стоял добротный дом в три этажа, изучал гостью хитрым прищуром узких окон-бойниц — Немайн довелось жить в комнате с такими же. Что интересно — никаких хозяйственных пристроек, ни курятника, ни даже конюшни.
— Эй! — крикнула сида. — Тревога, дым, набег, враги! По ваши, хозяева, души!
Наверху скрипнула дверь. Судя по всему, защитники маленькой крепости глянули вниз, посчитали сиду и сочли не слишком многочисленной, что верно, и неопасной. Последнее зря, Немайн-Августину саму от недавних подвигов на дороге потряхивало. Точней сказать, реакций было три: инстинкты лунной эльфийки не заметили проходной — для неё — сцены, дочь императора Ираклия трясло после первого настоящего боя и первых убитых, тренировки и охота это всё-таки не то, зато память из будущего рисовала картинки посттравматических расстройств, которые там у неё, всё-таки, как-то залечили.
— Вотадины идут! — продолжала она, — Попрут через мост в лучшем случае минут через сорок. Плюс тут у вас ещё измена: по дороге я положила троих в интересной такой зеленоватой клетке… Четвёртый удрал, так что может и подмогу привести.
— А вот теперь стало интересно, — голос сверху был спокойный, чуть надтреснутый. — Много их там?
— Около форта было сотни три, среди них всадники королевского комитата.
Тут сверху спустили, наконец, лестницу.
— Некогда мне ходить по гостям! — заявила Немайн. — Надо скакать, предупредить других.
