Последние тайны Ватикана - Леконт Бернар
Открытие Собора
Восемнадцатый Всемирный собор, названный Ватиканским, открылся 8 декабря. Первая публичная сессия, под председательством кардинала Рейзаха, состоялась в большом соборном зале, расположенном в правом боковом крыле базилики, сообщающемся с апостольским дворцом. Из 1 050 приглашенных епископов присутствовало 793, а также около пятидесяти аббатов и высших религиозных деятелей, спевших в унисон Veni Creator [5] и Те Deum [6]. Звучным и важным голосом папа благословил собрание, состоявшее, по словам журналистов, из 35 % итальянцев, 17 % французов, 15 % представителей Северной и Южной Америк… Здесь была собрана единая, сильная, выдающаяся церковь. Кто мог сомневаться, что после всех пережитых ею споров она заявит о себе единым голосом?
Позади папского престола перед приделом Святой Девы высилась старинная статуя Марии. С другой стороны помещалась мрачная картина с изображением распятого вниз головой Святого Петра. Во время главной мессы папа напомнил о целях собрания:
— Искоренение распространенных заблуждений, преобразование духовенства и христианского мира, всеобщие мир и согласие…
Начиная со следующего дня от всех участников, включая чиновников, рабочих и типографов, потребовали соблюдения полной секретности… Целью этого, по всей вероятности, выступало нежелание подпитывать противников Собора неконтролируемой информацией. Однако это не помогло: отцы Собора с изумлением обнаружили, что вскоре, с двадцатичетырехчасовым опозданием, одно из периодических изданий Аугсбурга стало публиковать все их выступления! Неужели папа был не в состоянии призвать своих людей к молчанию? Увы! Кто же мог предвидеть, что один из корректоров папской типографии так легко позволит себя подкупить?
Напряжение стремительно нарастало. Неделей ранее примас Бельгии монсеньор Дешам опубликовал новое письмо в адрес своего бывшего друга монсеньора Дюпан-лу: «Церковь определяет раскрытые истины только тогда, когда они либо отрицаются, либо оспариваются, и с ее стороны было бы ошибкой не делать этого». Так аргументировал свою позицию архиепископ Мехелена. Дюпанлу не заставил себя ждать и написал ответ в виде брошюры. Однако когда он отнес текст к типографу, последний потребовал, чтобы Дюпанлу показал ему выданное курией разрешение на печать… Курия, к величайшему удивлению епископа Орлеана, ему отказала! Глубоко униженный, епископ отправился в типографию Неаполя. Он не сразу понял, что правила для всех епископов, желавших публиковать частные письма и неофициальные брошюры, были одинаковыми!
Собор набирал темп. После трех недель, ушедших на выполнение всех формальностей, он приступил к рассмотрению первого проекта «конституции» против «заблуждений» своего времени. И только к концу декабря несколько десятков епископов составили петицию (postulation), призванную внести в дебаты «по поводу церкви» (de Ecclesia) предложение об «освобождении авторитета папы от какой бы то ни было ошибки, когда он выносит решение в отношении веры и морали». Прежде своего представления в конце января на комиссию петиция собрала сначала 350, затем 400 и, наконец, 500 подписей. Среди подписавшихся были кардиналы Мэннинг (Вестминстер) и Дешам (Мехелен), много итальянцев, испанцев, швейцарцев, подавляющее большинство французов, а также епископы, прибывшие из Америки…
Тотчас же несколько десятков епископов, настроенных враждебно против всякого заявления о непогрешимости, выпустили петицию противоположного содержания, адресованную непосредственно Святому Отцу, которую старательно составил архиепископ Вены кардинал Йозеф фон Раузхер. Ее подписали 147 епископов, подавляющее большинство которых составляли немцы и французы. Среди них были: Кетлер (Майнц), Шварценберг (Прага), Симор (Будапешт), Штроссмайер (Хорватия), Кенрик (Сен-Луи), а также 31 француз, в том числе Матьё (Безансон), Дарбуа (Париж) и, конечно же, Дюпанлу (Орлеан). В этом списке фигурировали и восточные епископы, которые боялись, что, став «непогрешимым», папа сможет воспользоваться этим для «латинизации» их церквей!
Однако папа отказался читать данный документ, чем сильно обидел несчастного Раузхера. Просто Пий IX был так сильно завален личными и коллективными обращениями, просьбами об аудиенции и письмами, что взял для себя за правило не заниматься всем этим самому, а перенаправлять компетентным комиссиям. Как-то раз он сказал кардиналу Шварценбергу:
— Как Джованни Мастаи, я верю в непогрешимость, но как папа я не могу ничего требовать от Собора!
Эти две противоположные петиции заставили признать всех, включая Вейо, что отныне в недрах Собора существовали две различные группы: большинства и меньшинства.
— У нас есть уже свои правые и левые! — удивлялся епископ Нанси монсеньор Фулон.
Вокруг архиепископа Руана кардинала Боншоза образовалась даже «третейская партия», которая стремилась предотвратить разрыв между сторонниками и противниками непогрешимости.
Полемика, сарказм, горечь
В то время как внутри базилики утром епископы спорили о вопросах церковной дисциплины, за пределами соборного зала разгоралась своя полемика. Гнев и нетерпимость нарастали. Узнав, что против непогрешимости высказался примас Венгрии, уважаемый кардинал Симор, Пий IX сказал некоторым близким к нему людям:
— Эх! Раньше мы думали, что монсеньор Симор хоть немного любит папу, который так сильно любит его! И вот сегодня он показал, что настроен против Святого Отца и перешел на сторону тех, кто объявил ему войну!
Неутомимый Луи Вейо клеймил своим пером всех, кто боролся против идеи непогрешимости. Более всего его гнев обрушивался на публицистов и журналистов Moniteur [7] и подобных ему изданий, отправлявших из Рима искаженную, противоречивую, порой откровенно надуманную информацию. Особенно сильно Вейо негодовал, когда этими пропагандистами оказывались «раздувающиеся от желчи» представители духовенства, такие как аббат Рукетт или отец Гратри, которого он обвинил в заговоре против святой матери церкви. Его упрекам и сарказму подвергся даже монсеньор Дюпанлу, когда в марте 1870 года в новой брошюре из шестидесяти страниц он безуспешно попытался объяснить, что провозгласить папу «непогрешимым» означало повернуться спиной к протестантам и обречь на неудачу обращение язычников. Измученный Вейо высмеивал эти «обидные поношения», вышедшие из-под пера епископа.
Спорили по всяким пустякам: по поводу плохой акустики соборного зала (что, по словам посмеивавшихся представителей меньшинства, доказывало полную бесполезность дебатов). А также о составе комиссий, которые обвинялись в политической неуравновешенности; о регламенте, когда после двух месяцев болтовни папа, наконец, выразил желание уклониться от затяжных дискуссий; по поводу ложной свободы епископов, ограниченных рамками курии…
Один из лучших латинистов, монсеньор Шроссмайер, епископ Сирмия (Хорватия), 22 марта произнес вполне достойную речь, в которой осмелился утверждать, что некоторые протестанты могут искренно любить Иисуса и, возможно, даже больше, чем некоторые католики. Едва Штроссмайер сказал это, как базилику наполнил гвалт:
— Hoereticus! Hoereticus! («Еретик!») Damnamus eum («Да будет проклят!»)
И поскольку суматоха увеличивалась, мертвенно-бледный несчастный Штроссмайер спустился с трибуны, бормоча:
— Protester! Protester! Protester! («Я протестую!»)
Все помнили, что формально протестанты были приглашены Пием IХ на Собор при условии, что они признают Божественную власть церкви и ее главы. «Отделенные братья» подумали, вероятно, о провокации. До настоящего экуменического диалога между католиками и «еретиками» было еще очень далеко!
Злобные споры привели даже к серьезному инциденту. В своем письме французский писатель Шарль де Монталамбер выразил беспокойство по поводу высказанного некоторыми личностями пожелания «воздвигнуть в Ватикане идола». После того как этот каламбур появился в некоторых французских газетах, кто-то показал его понтифику.
