Стокгольмский синдром - Гор Стэсс
«Я был здесь, твою мать, Майя!»
Оценив масштабы, она просто закрыла дверь, чувствуя, как пульс подскакивает до опасной частоты. Но не стала набрасывать цепочку, понимая: он не придет. Он провел здесь достаточно времени, чтобы чувствовать себя оскорбленным. Чтобы унять безудержный сердечный галоп, Майя просто толкнула дверь спальни и упала в свою разворошенную постель лицом вниз.
Не смывая с себя легкий макияж и дорожную пыль.
Не раздеваясь.
Обнимая подушку, все еще хранившую запах его волос.
Прижимая ее к себе так, будто возвращаясь в его медвежьи объятия.
«…Симме тоже с тобой хорошо, детка. Не бери в голову всякие глупости»
Ей не хотелось плакать, нет.
Ей хотелось заснуть, чтобы проснуться там, где все еще может быть хорошо.
И, кажется, в это ноябрьское утро она проснулась-таки. С четким осознанием того, что она — одна в этом большом северном городе на пороге зимы. Что завтра ей выходить в ночную смену — в «Сквизере», куда она вернулась почти сразу же, чтобы избежать докучливых ухаживаний шефа. Все же, грустные взгляды вынужденно непьющего бармена были куда более безобидными…
Майя очнулась, понимая, что проживает жизнь сомнамбулы. Биоробота, снующего из метро и в метро, бегущего на работу и с работы, бездумно глотающего пищу и новости. Все то, с чем ей хотелось покончить, снова стало ее повседневной реальностью — с того момента, как ее рецепторы очистились от ее персонального допинга.
Она глубоко вдохнула, приближаясь к мосту, ведущему к Гамла Стан. О, этот прекрасный воздух Стокгольма! Задержав дыхание, она вступила на мост: когда-то в детстве она верила, что достаточно перейти его вот так, не дыша — и исполнится загаданное желание. Но беда взрослой жизни в том, что она приносит с собой несбыточные мечты… Чувствуя, как легкие распирает от невозможности выдохнуть, Майя рассмеялась, хотя это и означало сдаться.
Ее желание было невыполнимо. Потому что ее место было уже занято.
Об этом ей рассказал, — как-то между прочим, к слову пришлось, — один из уже немолодых музыкантов во время очередной афтепати, организованной «Сквизером» с месяц назад. Новой зазнобе Саймона было всего-то двадцать три, ее звали Ида, и эта белокурая лилия произрастала из столичной творческой фамилии.
«А я разве не говорил тебе, что блондинки мне нравятся больше, чем брюнетки?»
Майя вернулась в город, где ее больше ничего не держало — как корабль в родной док, чтобы качаться на волнах до полного головокружения. Здесь, где даже сейчас вместо молитвы с ее нервно обкусанных губ срывалось только едва слышное: «Симме, Симме, Симме».
Теперь, наедине с приближающейся зимой, ей предстояло найти себя — или оставить все, как есть, бросая не якорь, а весла.
Снег выпал ночью, а утром зазвонил телефон.
Буднично, в неурочный час, заставляя ее проснуться раньше и вышибая остатки сонливости. Даже оставаясь в своем пафосном офисе, Йохан имел нехорошую привычку вламываться в ее утро перед рабочим вечером с какими-то наставлениями, будто она первый день выполняет все эти рутинные обязанности хостес. На этот раз ему приспичило напомнить, что форменные платья нужно забрать из химчистки, хотя она давно перепоручила эту миссию Олафу. И дылда Олаф был очень даже рад помочь. Он вообще очень радовался ее возвращению в «Сквизер».
Форменные платья, да. С той лишь разницей, что в этом сезоне они синие, а не красные.
«Наш бордель перешел на закрытое положение», — пошутил как-то Алекси. Трезво и не очень-то смешно, хотя Майя снисходительно улыбнулась. Она будто забыла свое обещание, данное ему сто лет назад, а он все ждал, когда же она пригласит его на свидание. Вместо этого Майя спускалась к нему в бар, чтобы дернуть чего-то горючего под конец ночи.
Например, «Ирландский мусорный бак» — микс из светлого рома, джина, водки, персикового шнапса, трипл сек и энергетика. Когда Лехтеря впервые попытался положить в ее коктейль лед, Майя окрысилась: «За пазуху себе положи!». Но тут же взяла себя в руки, втыкая обязательную соломинку в его завязанные модным высоким узлом вьющиеся волосы и улыбаясь. Больше он не пытался, как не пытался и спрашивать, зачем она пьет лучший из его коктейлей почти что залпом, как дешевое пойло в забегаловке.
А ей было и безо льда слишком холодно.
Сев на постели, Майя понятия не имела, что делать с тяжелой головой. Она понятия не имела, какое именно мероприятие запланировано на сегодня. Разве что формат закрытого ивента немного бодрил. В прошлый раз это были достаточно скромные корпоративные посиделки одного небюджетного фонда с приглашенным диджеем, а что будет в этот? «Сквизер» все чаще впускал в свои стены любителей джаза и блюза. И фрекен Нордин была бы очень даже не против всей этой музыки, если бы эта лаконичная чопорность не канифолила ей нервы.
Представив еще один вечер фортепианной музыки в «Сквизере», она усмехнулась, свешивая ноги и касаясь ими пола. Вместе с ощущением холода пришло одно из воспоминаний, бьющих под дых как всякие дежа-вю.
«Сезон — это когда мы будем валяться где-то на пляже. Я буду пьян в дупель, а ты — чуть поменьше моего. И кругом будет песок. И этот долбаный ветер, от которого в ушах свистит…»
«… Музыка там, все дела. Может, даже Лапуля с Марсом где-то там рядом будут торчать… Мы все иногда любим что-то камерное послушать. Концерт Рахманинова для фортепиано с оркестром… А я буду просто греть жопу на песке рядом с тобой, Майя… Ты когда-нибудь кувыркалась на природе, под фортепианную музыку?»
Она не почувствовала почти ничего. Почти. Но утренняя улыбка, так похожая на солнечный блик, медленно сползла с ее лица.
Ну что? Что еще? Какого черта эти мысли возвращаются в ее голову, как птицы — с юга? Может, это потому что его кастет все еще валяется в ее тумбочке?
Майя никогда особо не верила в ритуалы, изгоняющие демонов прошлого, потому вполне осознанно прогуляла один из главных — прощание с телом собственного отца. Ей было нечего сказать о нем, при условии, что ни в одной культуре мира не принято всерьез говорить о покойниках правду. Только хорошее. Непутевая дочь своего отца предпочла не тратить на это время.
В случае с Саймоном, слов было слишком много. Первое время она просто переживала внутри, потом начала писать дневник, а когда толстенная тетрадь, которую в школе ей было не исписать даже за семестр, стала светить обратной коркой обложки — сожгла его.
Не сработало. И веры в ритуалы тоже больше не стало.
Слова, слова, слова… Что они значат для того, кто всегда предпочитал действовать?
Приводя мысли в порядок, фрекен Нордин приняла душ, а потом приняла пару чашек кофе без молока: ее собственный рецепт, как сделать так, чтобы от переживаний по поводу и без остался только горьковато-жженый привкус во рту. За все это время она пару раз тянулась за сигаретой, но по-настоящему закурила лишь однажды — стрельнула у того самого музыканта, что принес ей дурацкие новости. Выйдя на задний двор без пальто, она сидела на железных ступеньках пустой курилки, глядя в чернеющее над ее головой небо и не видя ничего, кроме медленно промерзающей темноты.
