Магазинчик нужных слов - Уэда Кэндзи
— Вы правда уверены? Выберите совсем нейтральный вариант? Может, немного переработать? Добавить, например, историю о том, как вы встретились в Сингапуре, она, ведь, очень романтичная.
— Нет-нет… Я не смогу читать такое, глядя на траурный портрет. Просто попроси, чтобы к иероглифам добавили фуригану [139]. И еще чтобы буквы были покрупнее. Без очков я мелкий текст не прочту. Не хочу перед микрофоном возиться с очками.
Я выдавил из себя улыбку. Наверное, лицо у меня при этом было перекошенное и оттого еще более жуткое.
— Понял. Тогда я договорюсь с компанией «Цукуси-кай», с которой мы давно работаем и которая занимается чистовым письмом. Они уже несколько раз принимали ваши заказы, Сё-тян. Думаю, в этот раз смогут все устроить так, чтобы текст написал тот же человек, который и раньше занимался вашими заказами. В этом смысле они работают очень внимательно и деликатно, так что можете не беспокоиться.
— Поручаю это тебе. Только попроси, чтобы писали нормальным шрифтом, без всяких странных трудночитаемых изощрений.
Когда-то, в годы, когда я еще активно участвовал в жизни компании, какое-то время мне выдалось быть председателем отраслевой ассоциации. Однажды в день мероприятия мне вручили поздравительную речь, но почерк оказался слишком искусным, и читать ее было ужасно трудно. К сложным иероглифам не было фуриганы, и я то и дело запинался и чувствовал себя страшно неловко. Даже иероглифы, которые в обычной жизни читаешь без труда, перед большой аудиторией от волнения могут начисто вылететь из головы. Тот, кто сам этого не испытывал, вряд ли поймет.
— Разумеется.
Я достал бумажник из внутреннего кармана пиджака.
— Не хочу потом в суматохе забыть оплатить. Давай я сразу оплачу заранее.
Кэн-тян на мгновение задумался, но тут же покачал головой.
— Нет-нет, все в порядке. При таком объеме текста сумма будет совсем небольшой. Достаточно будет рассчитаться, когда зайдете к нам в следующий раз.
— Правда? Извини.
— Не беспокойтесь. С «Цукуси-кай» мы, конечно, рассчитаемся заранее, так что за это можете быть спокойны. Думаю, именно это вас больше всего тревожит, Сё-тян, но такую сумму «Сиходо» вполне может временно покрыть.
— …Так ты помнишь?
Когда компания была маленькой, мне пришлось немало намучиться с оборотными средствами, поэтому я старался, если сам кому-то платил, передавать деньги наличными, и как можно скорее. Кэн-тян помнил даже такую мою мелкую привычку, и от этого он показался мне особенно ответственным.
— Тогда надеюсь на тебя.
— Да, принято. Завтра я тоже буду присутствовать на церемонии, поэтому привезу готовую речь прямо на место. Начало в десять, верно? Постараюсь быть к половине десятого.
— Нет-нет, можно прямо в последний момент. Если текст примерно такой, как ты сейчас показал, я и без предварительного чтения справлюсь. Не хочу заставлять тебя приезжать так рано. Давай к девяти пятидесяти пяти.
— Разумеется.
Я допил оставшийся кофе и обулся.
— Вы ведь сейчас не собираетесь идти пить? — окликнул меня Кэн-тян в спину.
— М-м, даже не знаю… А, кстати, как удачно все сложилось с той девушкой у мамы «Фуми»… как же ее звали? Точно, Юри-тян.
Я вспомнил, как недавно Кэн-тян неожиданно позвонил мне и сказал, что хочет связаться с хозяйкой клуба «Фуми».
— Ах, точно!
Кэн-тян тоже обулся, выпрямился и поклонился.
— Благодаря вам, похоже, все удалось уладить. Спасибо вам большое.
— Вот видишь, если моя «клубная деятельность» кому-то помогает, значит, она все-таки не совсем бесполезна.
— Ну… да, но…
Увидев тревожное лицо Кэна-тян, я не удержался и рассмеялся.
— Не переживай. Сегодня я пойду прямиком домой. Приму ванну и лягу спать пораньше.
— Уж пожалуйста, так и сделайте. А возьмите с собой пудинг. Понимаю, будет лишний багаж, но у вас дома наверняка все равно из запасов только алкоголь да чай.
Кэн-тян заново упаковал коробку, положил ее в бумажный пакет и протянул мне.
— Ложка лежит в коробке. Когда будете убирать пудинг в холодильник, не забудьте вынуть хладагент.
— Спасибо. Кстати, пудинг из «Ходзуэ» отлично сочетается с бренди.
— Да, сочетается. Но сегодня вечером много пить строго запрещено. Завтра у вас важная работа.
Я послушно кивнул на слова Кэна-тян и сразу отправился домой.
После ванны я съел пудинг, понемногу прихлебывая бренди, и на какое-то время лег в постель. И хоть я и должен был устать, но сон никак не шел.
Около полуночи я одну за другой ставил играть старые пластинки и рассеянно смотрел в окно. Из моей комнаты на третьем этаже хорошо было видно людей, проходящих по улице. Громко смеясь и держась за руки, мимо проходила молодая пара. Чуть позже показалась мужчина и женщина с серьезными лицами, они шли, прижавшись плечами друг к другу, словно между ними было что-то непростое. Я вздохнул, закрыл шторы и оглянулся на комнату. В пустой, безжизненной комнате, где не висело ни одной картины и не стояло ни одного цветка, тихо звучало пианино Билла Эванса. Вдруг мой взгляд остановился на единственной открытке, стоявшей на книжной полке. Мы сделали ее в Камакуре вскоре после свадьбы. Я нашел ее случайно по время переезда, почувствовал ностальгию и поставил на полку.
— Давай попросим нас сфотографировать.
В те годы почти в каждом туристическом месте были уличные фотографы. Они делали снимок, проявляли его, печатали и потом отправляли готовую фотографию по почте. Такой был у них промысел.
— Если нужна фотография, я сам сниму. У меня ведь даже автоспуск есть, — сказал я, но жена покачала головой.
— Ну что ты, нет. Посмотри внимательно на вывеску. Здесь написано, что они сделают из фотографии открытку. А ведь я никого не предупредила, ни друзей, ни людей, что обо мне заботились, просто убежала из дома. Хочу хотя бы открытку с сообщением о свадьбе отправить.
Так и появилась эта открытка.
На снимке жена была в платье в горошек с белоснежным воротником, а я — в льняном костюме-тройке, с канотье в руке. Фотография была черно-белой, но я отчетливо помню яркий синий цвет ее платья. Сколько открыток мы тогда заказали, я уже не вспомню, но ту единственную, что осталась у меня, я прижал к груди и лег с ней в постель.
— Простите, что заставил ждать.
Кэн-тян появился в зале, когда часы показывали девять пятьдесят. Найдя меня взглядом, он достал из бумажного пакета траурную речь и передал мне.
— Прости, что доставил тебе столько хлопот.
Я взял речь, убрал ее во внутренний карман и поклонился.
— Что вы, ничего. Ну тогда… до встречи.
Покачав головой, Кэн-тян торопливо отошел на задние ряды. Обычно он задержался бы со мной еще немного, и это показалось мне странным.
После того как монах закончил читать сутры, настала очередь траурной речи. Я застегнул пуговицу пиджака и выпрямился.
— Теперь мы просим произнести траурную речь. По настоятельному желанию покойной, речь произнесет ее давний друг, господин Минатогава Сётаро. Господин Минатогава, пожалуйста.
Ведущий, сотрудник похоронного зала, пригласил меня, и я направился к микрофонной стойке, установленной перед алтарем. По пути я поклонился дочерям, сидевшим среди родственников, и всем присутствующим. Дочь говорила, что похороны будут скромными, но гостей собралось больше двухсот человек. Хотя жена уже больше десяти лет как отошла от делового мира, я снова почувствовал, каким уважением она пользовалась.
Когда я встал перед микрофоном, прямо передо мной оказался ее погребальный портрет. С тех пор как я вошел в зал, я видел его уже много раз, но теперь, когда стоял перед ним официально, лицом к лицу, меня охватило волнение. Я открыл конверт с траурной речью, который подготовил Кэн-тян, и вынул аккуратно сложенный листок. Убрав конверт в карман, и приблизился к микрофону.
— Траурная речь…
Но дальше я сказать ничего не мог. Лист был пуст. И только на приклеенном к нему маленьком стикере было выведено:
