Укалегон - Рагозин Дмитрий Георгиевич
«Хочу предупредить своего собеседника о грозящей ему опасности, но не могу сменить тему разговора, как пластинка, я должна договорить до конца, понимаешь, мой голос записан, и это не мой голос…»
«Почему ты уверена, что вошедший будет стрелять в меня, а не, допустим, в тебя?» — спросил я.
«Уверена, — улыбка мелькнула на ее посеревшем лице. — Я так хорошо запомнила эту сцену, потому что она была последней. Вернее, ее одну я только и запомнила по-настоящему, она заслонила все предшествующие, я ждала ее, предчувствовала, она стала тайным ключом, с помощь которого я вскрывала сундуки, набитые краденым добром».
Она замолчала, глядя поверх меня с каким-то обреченным смирением.
Я обернулся.
На пороге стоял Артур, держа в левой руке ружье. Он торопливо вскинул его и навел на меня, прищурив глаз…
Выдержав паузу, я сказал:
«Ружье не заряжено».
Послышался щелчок, один, другой…
«Ты знал!» — воскликнула Клара.
47
Кто станет мною, вместо меня, кто он — идущий мне на смену лирический герой? Вот вопрос, которым я страдаю уже третьи сутки. Кто сможет воплотить мои самообманы? Кому даны мое преимущество, мой недостаток? Кем буду жив и беспечален? Но и сам я, постойте, разве не заместитель неведомого мне пройдохи, сложившего с себя полномочия по истечении срока? Чужая мысль — мои потемки, мой полусвет. Я, как всякое я, результат недомыслия. Воображение только подтверждает то, что уже рассудил неуемный рассудок. Слеза сползает по нарумяненной щеке. Розы, как запыхавшиеся дети, не могут напиться. Танец на исходе дня, в сумерках, на поскрипывающих досках, с женщиной, пахнущей цикламеном, у которой волнуется грудь и трепещут сферы. Кто-то входит в комнату. Кто? Если угодно, я всего лишь растительный орнамент. Вы вспоминаете обо мне, когда у вас, мальчиков и девочек, жар, лихорадка, я — мучительное повторение плодоносного завитка, изогнутой цветоножки. Я — отсутствие содержания. Затасканный хронометр. Пустой взгляд постаревшего портрета. Не думаю, что вам, кто бы вы ни были, стоит знакомиться со мной ближе. Несбыточные, единственные, всегда единственные, кого я жалую. Не обессудьте.
Через плечо слагая черепах…
Вот оно! То, что не надо разжевывать, что сходит с пера и медленно, со знанием дела — оперирует. Одышка, ночь, ноги неги наги, рачительные ласки, легкий сон, тяжелое пробуждение, хмурое утро, унылый день с дождем в приданое. Мне обещали жизнь, а что я получил? Песочные часы, в которые забыли насыпать песок. Обещали достаток, волю. Получил собрание вещей, расположенных по алфавиту, назначение которых мне невдомек. Обещали любовь. А получилось намертво. Обещали… Мне много чего обещали! Не жизнь, а какая-то засвеченная фильма: шипит и чертыхается.
Выдуманный, недодуманный дом лежит в руинах, притягивая путаных путников и странных странников. Все вместе мы составляем меня. Море бросается на утес, рыбы уходят на дно. Облака изображают старинные битвы, не утруждаясь историческим правдоподобием. Пастушка насилует пастушка. Проходимец по убеждениям: силой из него не вытянешь. На пиру он отсутствует. Любовь — единственное, что оправдывает одиночество, почерпнуто из недочитанной книги (взял за правило не дочитывать). Я там, где нет. Жгучие волосы. Стынущие глаза. «Делай что хочешь». Ничего не начинается, потому что жизнь — уже продолжение. Женщина говорит «нет» даже тогда, когда говорит «да».
И так же, как я, он просыпается на рассвете, сразу забыв мучивший его сон (руку даю на отсечение, видел во сне меня, отсекал руку, сжимающую самопишущее перо), нашаривает тапочки, слышит карканье ворон, идет по дому, ищет ружье…
Окольные желанья, детские страхи, вздорные восторги, невнятные мысли, грубые искушения, безропотный трепет, вяжущее беспокойство — все это я уже прошел, все это уже смешалось позади, задернутое пыльной шторой. Меня не проведешь. В голове моей — точки и запятые. Я всему голова, и это не шутка летящего вверх тормашками клоуна. Дерни за веревочку — раздастся хлопок и посыплется конфетти. Мы, в людской, живем памятью о старинных гостиных, стульях с изогнутыми ножками, драпри, ломберных столах, мы живем при свечах. И она вновь принуждена прикрываться веером, чтобы привлечь внимание.
48
Найти архитектора, которому дом обязан своим недреманым возвышением, оказалось проще, чем обосновать необходимость поиска. Разумеется, негоже преувеличивать роль архитектора в судьбе строения, и все же он может знать больше… Не обошлось без приключений. Темные лестницы, гулкие коридоры. Условленная встреча в пахнущем кошками лифте с субтильной незнакомкой. Беспорядочная перестрелка на крыше, скользкой от лунного света. Фальшивые ассигнации в чемодане, спрятанном под сиденьем в трамвае. Свидание на кладбище, где так нежно звенит на ветру колокольчик, надетый на крест. Длинная трава, белые статуи с крыльями и без, в зависимости от взглядов покойного на эстетику посмертного несуществования. Кладбищенский сторож. Влюблен в посещающую его по ночам тень, но не знает, из какой могилы она выходит. Днем бродит по тропинкам между холмиков с плитами, крестами, пирамидками, ища, за какую букву ухватиться, чтобы вызволить ее из-под спуда, рассматривает выпуклые фотографии, не из новых — эти он знает наперечет: старинная душа, вдруг пробудившаяся от векового бесчувствие. Ночью он боялся не того, что она исчезнет, а что в предрассветных сумерках превратится в какое-нибудь мелкое чудовище, в мышь с желтыми зубками, в щекочущую мокрицу. Страх удерживал его на пороге счастья. Случается, он встречает возлюбленную тень не по ночам, в тумане, а днем, на солнцепеке. Пальцы как стеклянные палочки-трубочки, длинные волосы, как песок, косые глаза-акварели. Василиса. Пронзительный голос, писк. Пахнет гарью с пепелища. Болото, пустырь. Заборчик из проволоки в высокой полинявшей полыни. Она говорила, но ни о чем конкретно, переводя беседу на отвлеченные темы: субстанция, акциденция… Много ела, жадно, неопрятно. «Тебе не холодно?» — «Холод возбуждает». Помогал ей раздеться, развязать бесконечные узелки, расплести тесемки, сковырнуть пуговки, но позже не мог вспомнить, во что она была одета. Необыкновенно, душераздирающе чувственна, но то была застоявшаяся чувственность, рабски подчиненная одиночеству воображения, вскормленная повторением, замкнутая, ищущая обходных путей, рыскающая по оврагам, по папоротникам. Он не всегда понимал, чего она от него хочет, она не подсказывала, но за промахи карала убийственной иронией. Болевые точки пересеченной местности. Чем дальше цель, тем проще в нее попасть. Препятствия — ступени, помогающие взобраться на вершину башни, с которой открывается вид на пакгаузы и газгольдеры. Через кладбищенского сторожа я вышел на адвоката, регулярно приносившего цветы на могилу погибшей в автокатастрофе супруги. Этот седеющий бонвиван любезно познакомил меня с директором школы, в которой училась его дочь, завсегдатаем притона «Маленький Мук», где я смог встретиться с людьми, снабдившими меня координатами искомого архитектора. Теперь я мог немного успокоиться и обдумать: а так ли уж необходимо мне с ним встречаться? Какой истины я от него жду? Кто поручится, что истина будет той, которая мне нужна позарез? Или вдруг выяснится, что второй дом, дом-двойник, мне пригрезился и архитектор-двурушник разведет руками и посоветует мне лечиться, путешествовать? Недаром в голову лезут исторические аналогии — дурной знак (заговор Каталины, Варфоломеевская ночь, Трафальгарская битва). Да что вообще он может знать! Покажите мне дом, который был построен по плану! Нет, какой ни возьми, все, от перекрытий до дверной ручки, возведено вопреки замыслу архитектора и самоуправству строителей. Поговорите с обойщиками, они вам расскажут, кто в доме хозяин. А что касается дома-близнеца, даже обойщиков спрашивать на сей счет бесполезно. Если знают, вида не подадут или понесут такую ахинею, что сами же первые покраснеют со стыда. Как писал Артур, всем жанрам предпочитавший катрен:
