Укалегон - Рагозин Дмитрий Георгиевич
Я готов Ловить котов, Но не согласен На чтение басен.
Уверен, Клара (вы оцените переход) меня бы простила, знай она, ради чего я пускался в темные авантюры, посещал притоны, бессонно спал с непотребным бабьем, участвовал в заговорах. Хотя внешне это выглядит как наведение моста над пересохшей, исчезнувшей с карты рекой. Я пожаловал архитектора в архонты, мне это пара пустяков. Путь в бесконечность, медленный взрыв. Собственно, я не мечтал заполучить новые сведения о доме, о жизни на два дома, только подтвердить догадки, развеять неизбежные сомнения, поверить свою гармонию чужим опытом. Я никогда не отчитываюсь перед собой о проделанной работе, никогда. Мне достается по полной программе, то есть с неприглядной развязкой и счастливым концом, ибо все, чем душа тешится, сделано вручную и на глазок. И вот архитектор…
49
Долго, подозрительно долго не может вспомнить. Роется в свернувшихся эскизах, ветхих чертежах. Нас, архитекторов, часто спрашивают: «Что вы хотели сказать этим домом?». И в самом деле, плох тот дом, который ничего не говорит, которым ничего не сказано, ни уму ни сердцу, плоский снаружи и внутри.
Дома возводят, чтобы в них умирать, а не перебиваться изо дня в день.
Да, подтвердил он, по его проекту был построен еще один дом, в точности такой же, как тот, что достался Вам, их строили одновременно, колонна здесь, колонна там.
Я осмотрелся. Бедность, грязь, убожество — строитель без Бога.
Голые стены, пятно на потолке.
«Архитектура — была моим кратковременным увлечением, уже плохо помню, не мое призвание, я сменил столько масок и костюмов, без увлечения и азарта, растратил себя на ошибки и заблуждения, ничего не осталось, кроме маленькой, вымученной истины, которой не с кем поделиться. Даже эта конура мне не принадлежит, я здесь в качестве старожила, которого не выгоняют только потому, что не находится желающих спать на его кровати, носить его халат, пить из его стакана».
Я посетил архитектора втайне от Клары. Нехорошее чувство предательства. Но если бы я хоть словом обмолвился в сослагательном наклонении, мол, неплохо бы взглянуть на того, кто виновен во всех этих провалах и трещинах, уверен, разразился бы страшный, невиданный с начала времен скандал. Искренность губительна для совместного проживания противоположных полов. Видеть, как жена из ленивой гурии превращается в буйную фурию, таращит глаза, рвет волосы, подпрыгивает, высунув язык и делая непристойные телодвижения, для этого надобен эпический темперамент. Нам, лирикам, милее муза Конспирация.
Загодя снимая ответственность, облегчая подступы, я старался себя убедить, что визит к архитектору не слишком важен — пустое любопытство, секретная забава, но поджилки тряслись.
Он жил в старом доходном доме, похожем на улей, из которого выкурили не приносящих доход обитателей. Было видно, что он цепляется за жизнь, но жизнь рвется, расползается. Такие люди выходят ночью, надев шляпу и прихватив трость. Они бродят по спящим улицам, их много, но их пути никогда не пересекаются. Сумма морщин, складок, сборок, наростов. Обрисован одной линией, но дрожащей рукой — есть такие портреты, которые выставляют в самом дальнем, самом темном углу галереи. Стулья с расшатанными нервами. На неубранной кровати тарелка с алым затеком, книга в грязной газетной обертке, ножницы. Пустые полки на стене. Я торопился перейти к делу, неуверенно, стыдливо. Я чувствовал: если он что-то знает, что-то помнит, то обязательно расскажет, уламывать, подкупать нет нужды. Ему нечего терять, он готов служить чужому любопытству, протаскивая себя, как верблюда, через игольное ушко.
Но начал он издалека, во всяком случае, я так далеко в прошлое не загадывал. В детстве он строил дворцы из спичек, сажая на клей. Потом — из игральных карт и шахматных фигур. Из свечного воска, камушков и перышек. Перепробовал все, даже волосы, даже песок и толченое стекло… Я попытался ускорить рассказ, осторожно выпутать его из сетей детских воспоминаний, липнущих к обвисшей коже, к обшлагу когда-то пестрого халата, к запяткам тапочек, но он только еще больше путался, упрямо возвращаясь к тем эпизодам из своей в общем-то ничем не примечательной жизни, которые казались ему вехами на пути к дому, в котором ныне по стечению обстоятельств жил я собственной персоной. Этот дом, как выяснилось, был вершиной его карьеры, но той вершиной, на которой истинного творца ждет неизбежное поражение, ясное осознание того, что замысел неосуществим, а то, что существует, немыслимо и невыносимо (это его косвенная речь, не моя прямая). Когда входишь в сокровищницу, продолжал он, следует первым делом запереть дверь, иначе сметет толпа.
«Как правило, дома строят сверху вниз. Вначале возводят крышу над головой, потом окружают себя стенами и в самую последнюю очередь настилают пол, чтобы не тревожили черви и прочая незрячая живность. Так нас учили, но я уже тогда догадывался, что это неверно. Мои дома растут снизу, я начинаю с подпола, а все остальное поднимается само собой, как по мановению волшебной палочки. Чем глубже я ухожу под землю, тем выше стропила. Я набил руку на подвалах и погребах. Советую вам как-нибудь заглянуть в подпол, спуститься вниз, обещаю, вас ждет большой, большой сюрприз! Не буду рассказывать, чтобы не испортить впечатления», — и он зазвенел, заклокотал. Я не мог оторвать глаз от его дергающихся, испачканных чем-то желтым пальцев.
«Но признайтесь, — прервал я его, — их было два!»
Он вздрогнул, побледнел, обхватил пальцами горло, точно хотел себя удушить, стал отнекиваться, но неубедительно. Я продолжал наступать. Наконец он признался, что да, в последнюю минуту сдрейфил, решил подстраховаться. Если снесут один, или сгорит, или — мало ли что может случиться, останется другой про запас, на всякий случай:
«Теперь я уже этого не понимаю: один, другой, какая разница? Но тогда, о, тогда я ценил свой труд, свою бессонницу, свое вдохновение, мне, не поверите, было жалко потраченного времени. Я всему придавал значение, даже деньгам. Поэтому они у меня тогда водились».
Он улыбнулся, не грустно, а зло, жестоко.
«А теперь меня даже не интересует, кто живет в доме, который я построил».
Его замечание меня обидело, и я, пользуясь правом обиженного, поспешил откланяться. Теперь я точно знал, что второй дом существует, но не знал, где его искать. Возможно, архитектор и вправду запамятовал, но, если б и помнил, не стал бы говорить. Слишком много в свое время он вложил в это предприятие, чтобы теперь сдаться и выболтать первому встречному, даже если этот первый встречный живет на одной половине его рокового замысла. К тому же я понимал, что информация, полученная из первых рук, имеет существенные недостатки. Ее трудно использовать. Она чиста и бесплодна. Только пройдя по рукам, потеряв невинность, пообтрепавшись, она набивает себе цену. По его резким, невразумительным жестам я заключил, что перед моим приходом он много часов провел сидя неподвижно, без сна, без слов. Не удивлюсь, если в ящике его стола спрятан дамский пистолет мельчайшего калибра, инкрустированный драгоценными камнями, совершенно бесполезный для зашиты от назойливых посетителей, но незаменимый против уныния, лени, стыда, рассеяния, этих тихих взломщиков.
50
С тех пор как я заподозрил существование второго дома, жизнь моя стала больше напоминать детективную историю, чем хронику происшествий. У меня появился интерес. Если раньше только подоплека ядреной нимфы могла меня расшевелить, ныне я заглядывал под юбку лишь затем, чтобы проверить, нет ли там намека на искомый дом. Даже проблема второго домовладельца отступила на задний план. Какая мне разница, кто он и что он, даже если он — это я! Всегда успею посмеяться над его претензиями на власть, на собственность, мол, время — единственный собственник, и мы его преданные данники. Замшелый юмор, приличествующий случаю. Как говорит Клара (в затруднительных случаях я пользуюсь ее словарем), телесный состав несостоятелен во всех отношениях, кроме одного — современности. Время — это безликое лицо, так сказать. Сон во сне, текст в тексте, нос в тесте. Клара говорит, притушив свет и раздеваясь по спирали в темноте. Любовь вслепую ее стихия, ее отдушина. Из законной супруги она превращается в преступное сообщество, обслугу бессознательного. Целиком и по частям переходит в мои руки, во власть моего хронометра, и я, как заводной механизм с закрученной до упора пружиной, отмериваю секунды, пока не пробьет полночь, она же полдень. Мы делимся на он и она, мы делимся на спящего и бодрствующую. Кто из нас выиграл пари («Бог есть»), рассудит проигравший («Бога нет»). Когда Клара вновь зажигает лампу, чтобы почитать перед сном «Путешествие из Петербурга в Москву», я не замечаю в ней ни малейшей перемены, ни малейших следов насилия, которое она с моей помощью над собой учинила, ни царапины, ни ссадины, ни даже томного пресыщения на лице. Как всегда, вышла сухой. Или то была не она, та, что изнывала, извивалась, истекала? Другая — безымянная, несчастная, нуждающаяся. Я смотрю на узкую кисть руки, выныривающую из кружева ночной рубашки, на палец с крашеным ногтем, прижимающий бунтующую страницу. Меня не проведешь… Может, и мне что-нибудь почитать на сон грядущий? Нет, он уже грянул. Птица ощипанная, прямиком из чистилища…
