Укалегон - Рагозин Дмитрий Георгиевич
Но и обед был, как обычно, малосъедобен, костляв и пресен.
«Опять чем-то недоволен?» — спрашивала Клара.
«Удовольствие от продовольствия!» — вставлял Степан, разя вином.
«Все нормально, нормально!»
«То-то же!»
Эта постоянная ирония ко всему, что я делал, ко всему, чем дорожил, выводила меня из себя, я устраивал скандал, возвращая Клару к суровой, грубой реальности. Тогда она поникала, сраженная, просила прощения за легкомыслие некстати, обещала исправиться, заняться наконец хозяйством, заняться наконец собой. Я знал цену ее обещаниям, но и эти короткие паузы, когда я наслаждался своим превосходством, меня утешали. Я чувствовал зависимость от нее не в быту, пущенном на самотек, отданном на разграбление, а в плане мысли, ищущей себе обоснования. Уединенный разум бездействует, утешаясь ощущением приятных видений. Перо пустынника выводит на пергаменте фигурки голых барышень, закругляя и завивая. Ужиться — задача не из легких: внимание к деталям, к материи, к расходам. Искусство торжествует, но по мелочам, под сурдинку.
Как превратить временное строение в оплот? Навесить замки? Спустить шторы? Заделать щели и дыры? А спертый воздух, плодящий фантазмы смерти? А запоры? А женщины, лежащие пластом на горохе? А блуждающая по комнатам тишина? Непросыхающие наволочки? Я уж не говорю о наглости зеркал, о капризах водопровода. Непреклонностью и не пахнет. Не отличить себя нынешнего от себя вчерашнего, уходящего — от ушедшего. Но рушить стены, сносить крышу, перелопачивать пол — не спасет. Что толку, если внутри то же, что снаружи: ветер, дождь, солнце, облака. Суммировать нули, чтобы добраться до завалящей единицы. Не спеши, жди, пока отлетит душа, жди обольщения. Закон прописан. С трудом верилось, что я найду когда-либо участок, где дом воздвигнуть суждено на мое имя… Самое большее, на что рассчитываю, — это табличка на двери: «Живет такой-то, звонить три раза, один короткий, два длинных». Опасная история: ни начала, ни конца. Уловка — оставить дом недостроенным. Вроде все есть, все на месте, а чего-то не хватает. Это я называю жилищем, подающим надежды. Стыдись умирать — первая заповедь. Будь сговорчив — вторая. Рвение, рвение, когда я пишу и не разумею. Мой эпистолярий ходит ходуном. Еще немного, и я разражусь невозможными стихами, как триумфатор, загнанный в гинекей, всеми оставленный, в обнимку с прялками и пяльцами. Но дом стоит, современный, относительный. Дверь распахнута, окна раскрыты: входи, не стесняйся и делай вид, что не замечаешь, как на стенах проступают пятна, эхо, припав к зеркалу, плодит плоских чудовищ, а по коридорам, как сквозняк, разгуливает призрак любовника, которому смерть не пошла на пользу. О каком порядке речь? Руки опускаются, слеза туманит. Клара зовет меня, и мы оба затаив дыхание следим за призрачным пришлецом. Он же не обращает на нас внимания. Как будто мы ни при чем, как будто нас нет.
42
Клара будит меня средь ночи. Не сразу понимаю, где я и что я, а когда понимаю, уже поздно, путь назад завален лавиной, зябко, неуютно. Первым на помощь приходит обоняние, поспевает зрение, слух приплетается последним, вложив Кларе в раскрытый рот слова. Надо встать и куда-то идти. Встал и пошел. Дом спал, похрапывал. Кое-где горела непогашенная лампа. Клара в ночной сорочке, которая ей узка, шла за мной. В бильярдной низенький брюхастый человечек сдирал со стены обои, падающие к его ногам грязными свитками.
«Кто это?»
«Не узнаешь? Артур».
«Хочешь сказать — призрак Артура?»
Клара молчала, только липче сжала мою ладонь. Я чувствовал, что ее трясет. Бледное, точно присыпанное пудрой лицо, розовый блеск глаз, длинные взлохмаченные кудри, издающие затхлый запах, — все это резко контрастировало с цивильным, даже как-то слишком банальным костюмом. Красная ленточка, приколотая к левому лацкану, по-видимому, отмечала место, куда угодила пуля. Содрав обои, призрак принялся бить молотком по стене.
«Надо его остановить, прогнать!» — сказал я, не двигаясь с места.
«Нет, пожалуйста… Он пробивает путь, он работает на нас».
Не могла оторвать глаз.
«Несчастный!»
«Да, не повезло, — как бы нехотя согласилась Клара и с раздражением добавила: — Сам виноват. Пошли, чего стоять».
Она прикрыла дверь. Мы вернулись в спальню, легли параллельно. Еще долго слышалось отдаленное постукивание, потом я уснул.
43
На следующий день я вспомнил про дневник Артура, который нашел при обыске его квартиры. Ничего примечательного на первый взгляд. Наброски рассказов, рифмы для ненаписанных стихов, заметки, выписки, заглушаемые жалобами на притеснения со стороны «владычицы», мешающей развернуться вдохновению, отчеты о единоборстве с подаренным ею автомобилем, изводящим неопытного седока кознями кишечного тракта и желез внутренней секреции (был склонен приписывать машине анатомию), рецепты рулетов и кулебяк. Среди прочих литературных отходов, мое внимание привлекла заготовка сказки, симптоматичной, но бесперспективной:
В замке комната, в которую молодая жена не должна входить под страхом расторжения брака. Чудовище в цепях, просит пить. Сжалившись, она приносит стакан воды. Чудовище сбрасывает цепи и улетает. «Что ты наделала! Что там было?» Она молчит. Муж уходит от нее. Через несколько дней в замок является путник, странный юноша. Ему удается легко соблазнить брошенную женщину. Между тем муж достиг города, поселился в гостинице возле торговой площади, ходит, всматривается в лица, прислушивается к разговорам, ночью заглядывает в окна. Во время одного из ночных блужданий он видит женщину со спины, влюбляется в нее. Лаура отвергает его ухаживания, без кокетства, но и без неприязни. Он не теряет надежды. Она приглашает его в свой дворец, после роскошного обеда ведет вниз — под землей камеры, в которых томятся юноши. Одна из них пуста. «Это для меня», — понимает он. Между тем жена, наскучив жизнью в замке, приезжает со своим новым кавалером в город. Сходится с Лаурой…
Еще загадочная запись, над которой пусть другие ломают голову:
R&N XXX. Любовник с лестницей крадется по коридору, прикладывая ухо к дверям. Прячась под кроватью, натыкается на ночной горшок. Муж подсчитывает доход от проданного картофеля, играет на бильярде. День взаперти, все мысли сосредоточились на ключе, который она носит на поясе. Голодный любовник жадно поедает бутерброды с сыром и вареной колбасой, запивая остывшим кофе. Он не может себе простить, что не узнал ее по запаху. Она раздевается, чтобы набросить платье на шляпу любовника, и муж, увидев подтянутые корсетом прелести, не в силах стерпеть своего сюжетообразующего воздержания… Вор в доме. Выстрел не настиг пострела. В предрассветных сумерках визг собаки, раненной в лапу. Он обедает в придорожном трактире после удачно провернутого совокупления, с трудом представляя, как она сможет выкрутиться…
Из всего дневника меня тронуло лишь стихотворение, нацарапанное на последней странице:
Даже не верилось, что фальшивый затворник мог сочинить такие проникновенные, искренние строки. Тайна чужого слова… Тропа заводит в глушь, вобравшую запах прели, трухлявые пни, паутину сырого тумана и хруст валежника под копытом единорога. Перчатка мечется в ногах спешащей толпы. Лекарство, действие которого на ослабленный снами организм непредсказуемо. Как ухватить, вытянуть? Сколько ни думай, ни правь, сколько ни ходи из угла в угол, написанное не просветит, скорее придавит, как камень, как монумент. Всматриваюсь в ночного гостя и не признаю: голос знакомый, а лицо чужое. Отступаю, запирая двери, забиваюсь в кладовую, среди мешков с мукой, и слышу, как приближаются шаги, вижу, как безропотно отмыкаются замки, сдвигаются засовы, и одна надежда, что будильник не прозевает…
