Укалегон - Рагозин Дмитрий Георгиевич
Что касается Радищева, спросите меня. Цитирую по памяти: «Нет, мой друг! я пью и ем не для того только, чтоб быть живу, но для того, что в том нахожу немалое услаждение чувств. И покаюся тебе, как отцу духовному, что лучше ночь просижу с пригоженькою девочкою и усну упоенный сладострастием в объятиях ее, нежели, зарывшись в еврейские или арабские буквы, в цыфири или египетские иероглифы, потщуся отделить дух мой от тела и рыскать в пространных полях бредоумствований, подобен древним и новым духовным витязям. Когда умру, будет время довольно на неосязательность, и душенька моя набродится досыта».
Москва, Петербург… Эти вымышленные города, точки на карте, нарисованные слюнявящим грифель, гугнивым идиотом, не устают увлекать нас в свои закрома. Литература, сколько ни загоняй ее в хрестоматии и крестословицы, мелко, пакостно торжествует. Проведя весь день за чтением, перескакивая из книги в книгу, промывая набухшие кровью глаза крепким чаем, вдруг ловишь себя на том, что поверил… Кажется, стоит сбежать по лестнице, распахнуть дверь, и вместо привычной пустоши откроется Москва с ее подгулявшими домами, неприступными барами, казенными казино, подобострастной рекламой, нелепыми истуканами, вольными пятиэтажками, кондитерскими фабриками, зеркальными мастерскими, встанет Петербург рыбьих лиц, застегнутых на все пуговицы сюртуков, некоммуникабельных проспектов, окровавленных площадей, генералов, не позволяющих себе эпитета, старушек с часами и без. Кто из нас не мечтал перенестись в эти вышедшие из-под пера фикции хотя бы на одну ночь, но только с условием — вернуться? Но нам говорят: билет в один конец. Хочешь — езжай, но о том, чтобы вернуться назад, в родимый дом, забудь и думать. Спасибо, дураков нет. Уж лучше мы будем путешествовать из Петербурга в Москву, из Москвы в Петербург, туда и обратно, в кибитке, в вагоне, на своих двоих. Вот уже из тумана показались черные кресты, галки, колокольни…
«Заворачивай, любезный, гони обратно!»
«Что ж, как пожелаете. Тпру-у-у», — с ухмылкой в заиндевелых усах ямщик дергает вожжи…
Путь к счастью лежит через книгу, хором твердили наставники, и вынужден признать по прошествии лет, что они в чем-то были правы, в том смысле, что счастья нет, поскольку обрести его возможно не иначе как пройдя книгу и выйдя из нее, не важно, что попадется в руки — «Декамерон», «Ванька Каин» или «Критика чистого разума», но выхода из книги нет. Откроешь хоть с первой страницы, хоть посередке и считай пропал. Книга не отпускает, и не успеешь опомниться, как стал закладкой, стал пожизненным заложником. А тем, кто выдумал, что счастье — в запредельности тела, скажу, что и я в юности своей, набожной и лукавой, обходился этой идеей, пока не понял, что вне тела стенает душа, сонная птица клювом долбит: тук-тук, — и какие-то тучные женщины играют в волан на тюремном дворе.
Но с некоторых пор я перестал читать книги. Я не читаю книг с тех пор, как они потеряли гордость. Не лежит душа к пухлым пачкам, к плотным стопкам, придавленным собственным весом. На что мне интрига, угодливо потакающая невежеству, отпечатки пальцев на стаканах и на потолке, кровь, хлещущая из крана, если меня гонят читать с начала до конца, в одном направлении, в одной последовательности? Бубнят о жизненной правде, но разве в жизни час следует за часом, день сменяет ночь? Правда в том, что выбивается из уз правдоподобия, является и исчезает, правда в расправе пространства над временем. Вольно критику восхвалять зигзаги сюжета, обойдусь. Сам себе голова и эрегированное орудие преступления. Дайте мне книгу, в которой не хватает страниц, в которой нет приключения, бледные герои бродят растерянно, не зная, чем заняться и путаясь в словах. Дайте мне сверток, свиток, и может быть я притронусь к нему на досуге. Дел невпроворот. Благодаря информаторам, рассаженным по стратегическим насестам, я завален материалом, и все это нужно классифицировать, разложить и свести, чтобы явиться на арену во всеоружии, как гладиатор, бряцая и потрясая. Я берусь за все, ничем не брезгую. Мелкая сошка слаще жирного борова. Конечно, с мелочью больше возни, их не возьмешь туманным намеком, им подавай факты, голые, неприглядные факты, без документов и фотографий к ним лучше не соваться. Зато и наслаждение, когда прижмешь к ногтю поганца! Сколько слез, соплей, какое истошное повизгивание!
Двери, двери, двери, двери… Широкие и узкие, высокие и низкие, в которые входят согнувшись. Скрипучие, посвистывающие, издающие стон… Двери, которые исчезают, как только входишь, так что выйти в ту же дверь, в которую вошел, невозможно. И чтобы выйти, приходится искать новую дверь, в которую можно только войти.
В этих стенах познал я уют безнаказанной меланхолии. Встав из-за стола, под собой не чую ног. Люстра меркнет. Труп ужина с одиноко плачущей свечой. Гости расходятся. Самое время подумать о грустном, о душе, мимолетно влюбиться, вздохнуть и, впадая в крайность, ловить слетевшихся на огонь насекомых. Минуты тщеславия. Уединение, доступное днем, ночью невозможно. Призраки материализуются. Даже не пытайся бежать, нарвешься. Не раз являлась мне дерзкая мысль сдвинуть стены, изменить планировку, но Клара резко, грубо давала отпор. Все должно остаться как есть. Переклеить обои, переставить мебель — пожалуйста, но стены не тронь!
«Ты защищаешь их с таким жаром, как будто в них замурованы твои друзья детства, партнеры по играм в классики, жмурки и штандер».
«Штандер?»
Она позевывает так, что с щек сыпется пудра.
«Когда ты, наконец, откроешься?» — спрашивает.
Только что от зеркала, зачесала волосы, накрасилась, затянулась.
«Я открыт, — говорю я, простодушно улыбаясь. — Я весь нараспашку. Я был бы счастлив, будь у меня хоть одна тайна от тебя».
«Ты несчастлив?» — сухо.
«Я доволен».
«Надеюсь, мной?» — с гримасой втискиваясь в туфли.
«А куда, собственно, ты собралась на ночь глядя?»
И не получив ответа:
«А ну как Артур заявится, прикажешь мне одному выкручиваться?»
«Выкрутишься!» — опуская в сумочку ключи от машины.
Разговор отраженной и отрешенного.
51
Поступив на службу к мелким страстям, усердный переносчик слез и жалоб, угроз, скуки и любовного придыхания, почтальон — существо эфемерное, краткосрочное. Сегодня он есть, завтра никто и не припомнит. Зато ему обещано то, что в народе зовут регенерацией. (Но что я знаю о народе? Степан, Лиза — вот весь мой народ.) Вначале меня смущало, что каждый день за моими письмами является новое лицо, новая походка. Но теперь я воспринимаю это как должное и был бы скорее напуган, если бы вдруг паче чаяния почтальон позвонил дважды.
Как опишу его? Сгорбленный, длиннорукий, с вытянутым лошадиным лицом, серые глазки хмуро глядят из-под лохматых бровей, губы неохотно показывают руины зубов (привычка в жару грызть лед), помятая пористая кожа, потухший вулкан, выработанная шахта, в нем не отыскать младенца ни в фас, ни в профиль, замшелые ушные раковины, неопрятная растительность курится на щеках, вокруг подбородка, на шее, расторопность и несобранность. Есть люди, которые мысленно держат перед собой зеркало и не спускают с себя глаз, вдохновляясь отвращением к своей физиономии и жизнь выкладывая на то, чтобы доказать — я не тот, за кого меня принимают, в то время как было бы разумнее доказывать — я тот, за кого меня не принимают.
Если б он двигался мне навстречу, я бы не задумываясь перешел на другую сторону улицы, поближе к витрине с ряженой куклой, но так уж получилось, что мы шли в одном направлении и разговор завязался сам собой, без нашего непосредственного участия. На вопросы, много ли он проходит задень, почему не пользуется общественным транспортом, есть ли у него жена, дети, чем увлекается в свободное от работы время, вразумительного ответа не последовало. Вместо этого прозвучала история. Короткая, поучительная.
Долгие годы был он образцовым почтальоном, не опаздывал, не терял корреспонденции, не путал адресов. Началось с маленькой, невинной фантазии. Взяв запечатанный конверт, он попытался вообразить его содержимое. Ничего не получилось — пустой листок, сложенный пополам. Неудача его раззадорила. Он попробовал еще. Раз от разу воображение становилось смелее. Чаще получалось что-нибудь простое — поздравление с благополучным разрешением от бремени, извещение о смерти, но постепенно стали складываться волнующие события, которые не отпускали, обрастали подробностями. Теперь, когда он притрагивался к посланию, оно уже не было непроницаемым, безликим прямоугольником, оно постанывало, всхлипывало, бормотало, хихикало, ластилось… Но вот мука — насколько его догадки соответствуют подлинной вести? Так сходят с ума. И есть только один способ избавиться от наваждения — хотя бы раз уступить соблазну, согрешить.
