Где я - Тонг Куонг Валери
Мы решили продолжить все с того места, где оставили. Я не забыла того, что произошло тем вечером в ночном клубе, и боялась новых срывов. Но была решительно настроена вернуть нашу пару к нормальности. Прежде всего я собиралась не дразнить чрезмерную ревность Жюста: уже было ясно, как он истолковывал все мои замечания о мужчинах. Так что я весьма остерегалась упоминать о любых контактах, обо всех дружеских отношениях в булочной или в другом месте. Я также отказалась от мысли сообщить ему больше подробностей о своем прошлом. Хотя было совсем не похоже, чтобы оно его заботило. В первую очередь он был занят переустройством нашей жизни: изменил свое расписание, договорился с бригадиром, чтобы начинать раньше, а заканчивать позже. А также возобновил занятия боксом, для чего усердно ходил в спортзал после работы. Возвращался поздно вечером, но такой счастливый!
Подавленный, унывающий Жюст последнего времени исчез. Казалось, к нему снова вернулся вкус к жизни. Поэтому, когда он решил проводить в спортзале целиком один вечер в неделю, потом два и, наконец, четыре, я не возражала. И когда в эти вечера он возвращался с покрасневшими глазами, я думала, что он слишком перенапрягается. Даже предупредила его: осторожнее, Жюст, этак ты в конце концов навредишь себе.
Он перестал жаловаться на условия работы. Я восхищалась его духовной силой. Ни на секунду не воображала, что у этого нового прилива энергии может быть и другая причина. Я верила в него, в себя, в нашу историю. Думала: вот, наконец-то настало время спокойствия. Но я ошибалась.
Как-то вечером около половины двенадцатого, когда я разбирала кое-какие бумаги, Жюст вернулся домой крайне возбужденным, хотя предполагалось, что он вовсю тренируется. Впрочем, с ним была его спортивная сумка. Однако насколько я помнила, в спортзале бара не имелось, а от него разило спиртным и сигарным дымом.
— Одевайся, — сказал он, — мы с тобой малость проветримся.
Я была не слишком к этому расположена: уже поздно, завтра рабочий день, придется рано вставать. Но главное, я нервничала, была в каком-то необычном состоянии. Словно подкрепляя мои сомнения, он пошел на кухню и налил себе джина. Я удержалась от замечания, стиснув зубы. А он напевал, настоящий мальчишка.
— Поторопись, — все понукал он меня, — хочу, чтобы мы развлеклись хорошенько. С каких это пор ты боишься поздно ложиться? Новая Аньес хотела прошвырнуться, так что давай, пошли!
Я нехотя поплелась за ним. Для начала он повел меня в кафе, где заказал два бокала, потом еще два. Он был невероятно говорлив и непоследователен, мешал в своей речи общие жалобы на жизнь с резкими заявлениями о любви и сексе. Я была встревожена, боялась, как бы он снова не сорвался.
— С меня хватит, Аньес, хочу выбраться из этой грязи, ты не считаешь, что я заслуживаю чего-то другого? Достоинства-то у меня есть, но ты хоть знаешь по крайней мере, кто я? О нет, ты не знаешь, простушка моя, у тебя нет больших запросов, ты удовлетворяешься простым грузчиком, вот она, любовь!
Потом, поскольку мои глаза, рассеянно скользнув по залу, случайно задержались на двух мужчинах, сидящих за столиком, бросил:
— Опять у тебя это начинается, а? Меня одного твоему аппетиту никогда не хватало.
— Жюст, пожалуйста, — сказала я тихо. — Не начинай снова. Перестань.
Он с трудом сглотнул слюну, потом поднялся.
— Пошли отсюда. Прогуляемся вдвоем, дорогая: новая Аньес обожает прогуливаться.
Из-за этого ужасного тона и таких милых слов я почувствовала себя плохо. Что угодно отдала бы, чтобы он изменил свои планы. Больше не хочу ошибок, сожалений, потрясений. Ведь теперь все хорошо. Мы что-то строим. Нам уже хватило криков, воплей, неуместного хохота. Ну, пожалуйста, Жюст. Он ведет машину. Его пальцы вцепились в руль, он судорожно зажат, говорит какие-то вымученные слова, буравит взглядом мои бедра. По моей спине бежит холодок. Мы останавливаемся перед темной дверью, снабженной большой металлической шторой.
— Пошли, Мамочка, пошли. Выберем вместе со мной.
Это секс-шоп. Перед моими глазами целые ряды членов, всех размеров, всех цветов, пластиковые куклы, дырки, латекс, хромированные гвозди, гнусный тип, облокотившийся о свою кассу и мертвая тишина.
И Жюст привел меня сюда.
Он нажимает несколько кнопок. Смеется, члены двигаются, туман сгущается, он приближает один из них к моим губам, касается меня, едкий запах, песок на зубах, мякоть розовой плоти, он смеется, сальный смех. Давай, Аньес, не прикидывайся девочкой-ромашкой, что за черт, давай посмеемся немного!
Месиво в моем животе поднимается и встает у меня поперек горла, вода, жидкость, все вырывается наружу, выдирается из моих внутренностей, меня выворачивает на пол, это что-то желтое, красное, тип бросается к нам. «Убери отсюда эту паскуду! — вопит он Жюсту, защищая свою витрину. — Больше видеть не хочу эту шлюху!» Но Жюст ничуть не обескуражен и смеется — уродливым, жутким смехом. Давай, пошевеливайся, Мамочка, не изгадь такой качественный товар!
Я позволяю ему вывести себя наружу, на тротуар.
— Мелкая душонка, — комментирует он, — так разораться из-за чепухи. Но мы-то отсюда с пустыми руками все-таки не уйдем. Глянь-ка, — продолжает он, вытаскивая свой трофей из-под куртки, — один удалось свистнуть, полюбуйся на этот снаряд!
И он трет его об меня, о мои ягодицы, я умоляю: нет, нет, но он меня не слышит, да и говорила ли я вслух? Может, звук погребен в песке? Раскаленное солнце воспламеняет мне голову, мое тело падает в машину, кошмар, ужасный кошмар. Один бог знает, где я.
— Не делай такое лицо, — говорит Жюст. — Не люблю плакс. А ты веселиться не умеешь.
Внезапно его тон становится холодным.
— Или, скажем, — продолжает он, — что ты забавляешься, когда сама так решила.
Я не понимаю: что еще? Я совсем не понимаю, откуда ветер дует, откуда этот смерч, эта язвительность и эти намеки. Я дрожу. Он добавляет:
— Я думал, ты с Абелем только…
— Что только?
Он не отвечает. Включает зажигание, и мы возвращаемся. Он рушится в постель одетым. И, захрапев, засыпает.
Его последние слова застряли у меня в мозгу. Стоя за прилавком булочной, я слышу, как там прокручивается его последняя фраза. Так что же он думал по поводу Абеля? Что имел в виду? Что он, собственно, знает? О событиях того дня ему рассказал сам Абель, предупредил его. Был еще незнакомый мне тип тем вечером, когда мы пришли в ночной клуб, и еще эти слухи. Но почему он теперь-то о них заговорил? С Абелем он больше не встречается и ни с кем из своих прежних друзей. Его нынешние приятели — это боксеры или работяги со склада. Так что же это за незаконченный вопрос?
Хозяин заметил мое беспокойство:
— Вы сегодня что-то рассеяны, Аньес.
— Нет, нет, мсье, все хорошо.
«Я думал, ты с Абелем только…»
Слишком много всего надо разгадать и проанализировать. Но есть и одна уверенность: увы, Жюст снова начал пить.
Хозяин беспокоится: вы такая бледная, Аньес, вам надо присесть ненадолго.
Он славный, совсем не похож на предыдущего. Прекрасно вписывается в мою нынешнюю жизнь. Если бы только не Жюст. Но этой ночью. Да и той, другой. Ласки и толчки. Хотя я чувствую во рту гнусную тошноту, чувствую, как она подкатывает и проклинаю ее за то, что она преследует меня.
— Простите, — говорю я и поспешно устремляюсь в туалет.
В моем желудке тяжесть, это желчь, желудок кусает меня, открывается и опустошается, мозг улетучивается, голова кружится, белые кафельные плитки темнеют, чернеют, потом все гаснет.
Девица протягивает мне белый конверт. Хозяин торопит меня: ну же, Аньес, я отвезу вас домой.
Он обо всем позаботился. Когда я после долгих минут пришла в себя, постановил: вы слишком слабы. Надо же следить за своим здоровьем. Анализ крови такой пустяк, зато мы все будем спокойны.
И все устроил за два часа. Направление от врача, лаборатория, потом во второй половине дня снова доставил меня туда, чтобы забрать результат. Сказал: не благодарите, у хорошего хозяина и работники хороши.
