Ковчег Иоффа - Шунина Наталья
— Я знаю, что человек всю историю плевал и чихал на планету, это да. Плюет и сейчас, хотя сам висит на волоске над пропастью. Но вот чтоб дойти до самоуничтожения… Знаете ли! Это уж ахинея какая-то, простите!
— Да эти-то люди, которые пишут документы, в целости будут. Они второсортных, по их взгляду, подведут под уничтожение, — пояснял я.
— Нет, — ответил Владимир, — я тоже поверить не могу!
— Да я же вас не поверить прошу, а вообразить и дать мне ответ! — Я разозлился тому, как они переворачивали смыслы.
Чем больше я понимал, что обычный человек в своем простодушии ни за что не поверит жестокой дальновидности некоторых кругов, тем темнее становилось на душе. Простой человек ни за что не поверит, что вопрос о «мягком» уничтожении миллиардов людей не только стоит на повестке, но и реализуется. Я попрощался и пошел с горы в поселок.
Секирка сгущала мрак. Даже странно, как это получалось. Глянешь кругом — покой и грезы: опушки мшистые, ручейки с кварцевыми искорками, мраморными осколками, озера с песчаными берегами; а через эту пастораль как будто стон слышится. И чем светлее кругом, тем необычнее, явственнее различаешь: что-то не то.
«Тогда тоже были времена непростые, причем не только для России, но и для мира в целом — мировой финансовый кризис. Вот и появился СЛОН — Соловецкий лагерь особого назначения. И ведь многие считали его благом или как минимум неизбежной жертвой во имя цели», — размышлял я, возвращаясь к нашей эпохе, которая (здесь это особенно мнилось) вот-вот чего-то потребует, и история сделает очередной оборот по спирали.
Теперь мне во что бы то ни стало хотелось встретиться с игуменом, у которого была своя «странная», как выразились экологи, точка зрения. Мое желание нарастало, словно кто-то подбрасывал поленьев в топку. Шаг, еще шаг, раз, два, три — и желание уже гудит. И жарче воздух. Я даже готов был вынюхивать какие-то эгрегориальные волны, покушающиеся на свободу моей воли, или же воздействие незримых негативных полей над солнечной и окровавленной Секиркой, в которой и святость, и ад — все кипело в одном котле.
Зачем тебе игумен, Ваня?
Признаться, я не планировал вручать «тайну» церкви, ибо она, да простят меня, тоже была лагерем. А мне как будто казалось (и наивность этой мысли я осознавал сполна, но в том-то и загадка, что только этой наивностью расчета, этим иррациональным, всемогущим, великорусским «авось» я и был жив), что произойдет все само собой. И в тревожный час прозвенит колокол, и все тайное развенчается и послужит общему благу.
Так что же меня тянуло к игумену? Почему мне хотелось, чтоб игумен соловецкий знал все? Чтобы он догадывался, что могла существовать папка, наподобие моей (ведь если она была, значит, была и подобная ей). Мне было важно обнаружить в церкви деятельное и компетентное начало. И все-таки эти мотивы были бледны, по сравнению с чем-то огромным и личным, чем-то неведомым.
Не знаю, как зовется та звезда, которая меня вела, но я прошел к игумену прямо с Секирной горы, лишь наскоро протерев пыль с башмаков, хотя другие люди неделями дожидались его аудиенции. И как будто судорога внезапного узнавания по мне прошла, когда я вошел и увидел его, сидящего в этой пурпурной капсуле. Пурпурными были гардины, сукно, на котором выставлены темные образа, кресло. Игумен был в простом подряснике. Он смотрел на меня так пронзительно и внимательно, словно ждал.
Темные доски в углу; закопченные лики, в которых остались лишь намеки на святые образа, но намеки столь колоссальные и совершенные, что душа возопила; лампада и полоска света из-за спины игумена, как бы зажегшая его большое и вислое ухо, — все как будто уже говорило со мной. А я, точно онемев и капитулировав, разглядывал маленькую, не соразмерную телу, вытянутую вверх голову игумена с большими ушами; две точки, две припухлости на скулах, придававшие ему что-то тюркское; скошенный, врастающий в длинную шею подбородок; широкую, выходящую из лобной шишки переносицу и чуть нависающие веки, которые как будто стремились умалить силу и глубину взгляда совсем небольших вострых глаз, цвет которых происходил из смешения серого, зеленого и голубого.
Я смотрел так напряженно, словно и впрямь мог найти в этом лице ответ на тот вопрос, о котором не знал сам.
Я попросил игумена поделиться взглядом на Глобальную хартию зеленых, объяснив, что для меня это в некотором роде вопрос жизни и смерти (хотя в этом словосочетании я не находил никакого преувеличения, но относилось оно точно не к хартии, а к тому, что меня истинно сюда привело).
— Что ж, — сказал игумен и предварил имя Господа наклоном головы и легким неполным крестом, — раз Господь соблаговолил и ты тут, то слушай. — И он замолчал, прикрыв при этом глаза.
Я счел необходимым пояснить, что мне многое известно, но спрашиваю я не из журналистских целей, не для передачи и огласки, а только лишь для спасения своей души.
— Знаешь ли ты, что Иисус в Библии был назван Хитрецом? — спросил игумен, открыв глаза, взгляд которых блуждал как-то странно то по столу, то по предметам на нем, но пока еще не смотрели на меня. — До какой хитрости дозволено дойти человеку, а какая — от лукавого? Если же вернуться к хартии, то в ней есть и дозволенная, можно сказать, спасительная хитрость, и дьявольская спесь. Хартия — это ковчег. Разве впервые возникает ковчег? Но вот кому дозволено войти в него, а кому нет… Разве человеку об этом судить? — поднял он наконец глаза.
— Но кому же еще, кроме него? — воскликнул я, желая поскорее перейти от риторики к практике.
Уж не на чудесное ли игумен намекает? Но, судя по его выражению, никакого намека на чудесное он не давал. Мне показалось, что в этой ожидаемой фразе он скрыл истинные причины своей критики. Мгновение мы смотрели друг на друга. И я как будто поймал его глаза и за них боролся. Между нами точно возникло понимание. И я вдруг резко ощутил: моя взяла. Я ощутил, что он услышит и отзовется, только надо заявить. И я поклялся на образа. И когда я кланялся им с благоговением, сторонняя шальная мысль заверещала на периферии: может, сейчас эта клятва тут творится от того, что очень уж мне при входе захотелось пасть перед старинными ликами, что знаю я о существовании заговора, характер которого проясняется при изучении хартии. По моему мнению, в Хартии черным по белому зафиксировано: сократить человечество во имя Земли.
— Сочувствую я душе твоей, метания ее тяжелы, — выдохнул игумен после моей жаркой клятвы и встал. Он повернулся к окну, за которым переливались купола, и стал говорить так, как будто размышлял наедине с собой: — «Плодитесь и размножайтесь, и наполняйте землю, и обладайте ею» — сказано в Библии. А мы, несчастные, дожили до тех времен, когда в Духом писанном, в слове святом для нас противоречие: «наполняйте» и «обладайте». Переполнили мы. Или же вот-вот переполним. Но «не суббота для человека», «не суббота». Церковь существует, дабы учить любви и вере. Иисус фарисеев и чрезмерно усердных в исполнении закона порицал. Умом надо судить, но не вот этим, — и показал на голову, а потом приложил руку к груди, — а этим. А то, что касается хартии, то темны дела тех, кто ее подписал. Хоть цель их ясна.
— Но почему вы… — стал запинаться я. — Точнее, РПЦ…
— Я говорил не от РПЦ, а от себя, так как и ты клялся от себя, — сказал игумен и добавил, посмотрев на меня с выражением, в котором читалось некоторое торжество предвидения: — Если же у тебя есть, что мне сообщить, то знай: я готов принять. Думай. Если боишься, что сказанное тобой непременно станет достоянием Церкви, то будь уверен: без твоего слова это невозможно.
Выйдя от игумена, я поплелся, не разбирая дороги. Ноги привели меня к Белому морю. Сложно объяснить, почему эта встреча произвела на меня такой сильный эффект. Почему? Мною как будто что-то завладело. Что-то навязчивое. Причем обострялась и набирала оборотов пагубная художественность восприятия — так замучили меня эти вопросы, что мне казалось, сыплются на меня с неба клубками ползучие гады, обвивают и удушают.
