Ковчег Иоффа - Шунина Наталья
Сказанное игуменом как будто встряхнуло мою картину мира.
— Мне кажется, святой отец, я к вам приду с очень серьезными вещами. Но пока я вернусь в поселок. Мне нужно подумать, — попрощался я и поспешил прочь от игумена, который раз от раза производил на меня все более глубокое впечатление. Но я не хотел поддаваться порыву. И мне просто нужно было время.
Через неделю после этого мне позвонила Вера. Признаться, когда я увидел ее номер на телефоне, то мой деревянный дом стал уезжать на невидимом трале. Вера сказала, что приедет туда, куда я скажу. Мы договорились о встречи в Кеми.
И дальше плыл уже не дом, а я с бутлегерами по Белому морю, на поверхности которого показывались тюленьи головы, напоминавшие мне тот день у озера, когда я ждал, что вынырнет моя ундина.
По прибытии в Кемь я ожидал Веру в столовой железнодорожников, потому что других заведений в городе не было. И мне стало в какой-то момент любопытно, как она будет выглядеть здесь, за этими грубыми столами.
Когда она появилась в своем модном прикиде, на этот раз выражающем не транспарентность и доверие мировому рынку, а сексуальность в технократии, то я достал телефон и сфотографировал ее. И фуражки железнодорожников, и люди, которые повернулись на нее посмотреть, и атмосфера зачуханной столовой сделали этот кадр шедевром. Диссонанс напоминал не о классовой разделенности, а о чем-то мифологическом, об иерархии высших существ, с которыми сталкивались люди.
В то же время я понял, что Веру отсюда надо выводить, так как спокойной беседы здесь все равно состояться не могло. Когда мы вышли, то выяснилось, что она приехала сюда на автомобиле, подаренном Виктором Марленовичем. Этот факт вызвал нехороший вопрос: «Не за то ли, что она меня выдала, он ей подогнал авто?»
Вера начала с нападения:
— Как ты мог допустить, что я тебе желаю зла?! Откуда ты взял, что я тебя выдала?! Твои подозрения оскорбительны! — возмущенно говорила она. — Ты дал понять, что я предательница! И ты думал, что я буду оправдываться?! Это жесть, просто жесть, слышишь, подозревать меня в таком! Я приехала, чтобы потребовать от тебя извинения! — с жаром заявляла она.
Я слушал, стараясь сохранять спокойствие. Я решил молчать и держаться до тех пор, пока она не объяснит сама, почему через три дня после того, как ее вызвал Марленович в Петербург, у меня пытались утащить папку.
— Ваня, не вини меня, — говорила Вера уже в извинительной манере, когда мы оказались у берега моря и я достойно вынес ее натиск. — Марленович сам догадывался. Ему, видно, кто-то сообщил. Признаться, мне очень сильно влетело именно за то, что я не выдала тебя. Он меня обвинил чуть ли не в подрывной деятельности…
— Ну а за что автомобиль, Вер? — спросил я тихо.
— Наверное, он почувствовал, что перегнул палку. Почва для развития Школы в Узбекистане вспахана… Я ничем не подорвала его авторитет… А он так поступил с тобой… Так жестоко обошелся со мной… Он вообще со мной обходился жестоко!
— Как жестоко? — Мне хотелось каких-то подробностей, но она ушла от этого вопроса, показав, что ей тяжело говорить обо всех особенностях ее непростых взаимоотношений с отчимом.
— Подумай, разве нам не лучше бы жилось без этой папки? Сколько из-за нее бед! — промолвила она, когда мы уже взялись за руки.
— То есть ты сознаешься, что выдала меня?
— Еще одно обвинение, и я уеду! — Вера расплакалась.
— Не надо, — тихо ответил я, не в силах выносить ее слезы.
Она прижалась ко мне. Я почувствовал, как она устала от обвинений с обеих сторон. От нашего соприкосновения у меня сначала потемнело в глазах, а потом полетели розовые искры.
Я хотел держаться. Кажется, пару минут я и пробыл в этом розовом звездопаде, но градус возбуждения нарастал, и минуты через две меня объял такой огонь, что разум отключился.
Я стал ласкать ее, целовать, мять, кусать, как безумный зверь. Хотя, признаюсь, именно в те минуты я ощущал себя человеком более чистым и естественным, чем тот, что проживал на Соловках. Мне стало плевать на все на свете. Я делал то, что хотел. Где-то в глубине я был независим даже от того, предавала она меня или нет. Я ее любил и желал. Это было подлинно.
Дар. Явление истины. Или явление высшего. Я хотел ее всецело, всеобъемлюще. И в этом было нечто уникальное и новое. Точно именно этот огонь не мог повториться — каждое мгновение он рождался заново. И в нем содержался какой-то глубокий и подлинный манифест моего существа, словно и киноцефал погиб в этом пожаре, и все препятствия. И не существовало никакой «картины мира», ни центра, ни периферии, растворились все рамки, ушло все сдерживающее и все мотивирующее, манипуляции и программирование остались где-то далеко-далеко. И в этом же пламени исчезла зловещая папка.
Я стал головокружительно свободен. Я чувствовал себя обновляющимся огнем. Он словно переливался из мелкого сосуда в больший сосуд, и это движение, этот перелив был самой жизнью, был истиной, был любовью и свободой, и в этом проявлялась великая красота.
Надо сказать, что это состояние сохранялось и после того, как наши тела разъединились. Мне хотелось смеяться. Все оказалось очень простым. Мир отдалился от меня. Вся дифференцированная сложность моего положения иссякла. А единственная реальность оказалась в голове. Я снова смеялся. Вера подумала, что это нервное. А я не мог даже передать смехотворность человеческого положения: человек всегда находится в погоне за чем-то, чем и так владеет, он всегда рвется куда-то, хотя ему следовало бы заглянуть внутрь, он видит жестокое напряжение там, где его нет.
Только в объятиях Веры мне одним махом удалось осознать всю систему моих заблуждений. Я вспомнил свой вопрос про спасение человека или спасение планеты. Как он никчемен! Планета обладает саморегуляцией. Говоря о том, что надо спасать планету, человек печется только о себе. Он способен думать только о своей шкуре. Абдурахманович говорил, что хотел отдать человеку документы. И я тоже отдам эти документы человеку. Я отдам их тому, чья мудрость велика. Тому, кто не ослеплен современностью. Тому, в конце концов, кого не придавит эта папка вниз, кого она не раздует до предела и тем самым не уничтожит.
Решив так, я понял, что в терминологии, с которой я свыкся за прошедшее время, произошла геомагнитная инверсия, только в миниатюрном индивидуальном масштабе меня самого. Я стоял над пропастью, и Вера меня спасла. И это было прекрасно. Снова ощупать свои границы. Снова поверить в возможность свободы. И быть с Верой, которая по-прежнему воплощала тайну, а следовательно, женственность и вечный самоценный поиск.
Вера говорила, что скучает по мне. Она считала бессмысленным от кого-то бегать, потому что если зададутся целью, то все равно найдут.
— Ты же не собираешься всю жизнь провести в бегах? — спрашивала она и звала меня вернуться к прежней деятельности.
— Я, разумеется, не собираюсь всю жизнь быть в бегах, но сейчас я не готов возвращаться. Мне нужно время обрести себя. Поехали со мной. Поживем на Новой Земле месяцок. Или на Курилах, или в Киргизии, — говорил я, ожидая, что она меня обвинит в эскапизме.
— Ваня, пойми меня, — шептала она, — я не хочу терять ни тебя, ни отчима. Я очень хотела бы быть с тобой! И готова поехать и на Новую Землю, и в Киргизию, хоть куда! Но сейчас меня держит Марленович. Если я исчезну, то он решит, что мы сбежали…
— Скажи честно, — я стал опять закипать, — он дал тебе задание вернуть меня и документы?
Она закрыла глаза. А потом закрылась руками.
— Это невозможно! — воскликнула она, и из ее глаз снова полились слезы. — Большая ошибка — приехать сюда. Да, Ваня, да. Отчим припер меня к стенке. Он говорил, что я должна вернуть тебя и документы! Но как мне доказать, что я не по этой причине здесь? Как я могу это доказать? Не общаясь с тобой? Давай тогда раз и навсегда расстанемся! Я устала от обвинений и подозрений! Но я не хочу расставаться! Я люблю тебя! Я не знаю, почему в моей жизни все так! Мне надоели эти игры! Мне надоело быть всегда предательницей! Мне пора отказаться от одного из вас! Но я не могу. Он — мой отец. А ты — мой мужчина. От кого мне надо отказаться?
