Ковчег Иоффа - Шунина Наталья
Меня одолело мучительное чувство преемственности, точно я был звеном этой растянувшейся на миллиарды человек и миллионы лет вереницы, из которой не так-то просто крикнуть: «Я!» Есть ли «я» у звена цепи?
Я скинул одежду и прыгнул в море. Вода обожгла холодом. Я хотел кричать: «Ненавижу тебя, старик! Ты меня лишил любви! Ты меня сделал звеном!», но дыхание спирало, и я только зло выплевывал воду и продвигался. Сквозь шум волн и одышки я различил пиликанье телефона на берегу. Я знал, что это Вера. Она ищет меня. Или же документы? Ледяные волны делали свое дело — наполняли меня жесткостью и решимостью. А телефон все звонил. И этот звук казался тут несообразным, чуждым суровому пейзажу, и потому так упоительно и зло хотелось его.
Когда я добрался до берега и мокрыми руками схватил трубку, то услышал почти рыдающий голос: «Где ты? Что произошло?».
— А что, у тебя есть повод волноваться? — спросил я и в нескольких предложениях объяснил, что между нами все кончено и я не позволю вести двойную игру.
Она не оправдывалась. А может, я слишком быстро положил трубку, не оставив ей шанса. Я скажу: «Мне стало больно», но разве это передаст происходящее?
Я переоделся и пошел в поселок. Нужно было найти ночлег и еду.
Гостиница на острове была забита, а монастырская трапезная и единственная булочная закрыты. Я вошел через Святые врата, обращенные к причалу, прошел по длинному и сумрачному ходу, где толщина стен достигала шести метров, во двор монастыря.
Мне предложили остановиться в паломнической. Среди паломников было много верующих, прибывших на Соловки с духовными целями, однако были и светские лица. Около них имелись свободные настилы.
Я рассматривал высокий свод, его черты несли в себе информацию, постичь которую я пока был не в силах. Удивительно, конечно, что линия может вмещать духовное! Как-то незаметно для самого себя я стал молиться.
— Направь меня, Господи, излечи, помоги, — повторял я, пока не услышал замечания в адрес моих соседей — двоих мужчин.
«Тише», — попросили их. И вдруг я осознал, что все это время они говорили об экологии и, судя по всему, были с ней связаны. Сердце забилось ускоренно. Может, мою тайну надо передать таким вот обычным людям? Мысль наэлектризовывала. А к середине ночи прилетел образ Веры, и я мучился от вожделения, боли, нелепой надежды.
Все-таки я не исключал того варианта, что Виктор Марленович сам узнал что-то об Абдурахмановиче и вызвал ее, чтоб припереть к стенке.
Наверное, ближе к утру я провалился в сон. Когда проснулся, соседей уже не было. Я помчался в монастырскую трапезную, но экологов не нашел.
Однако идея о том, что тайна должна быть передана обычным людям, продолжала развиваться в моей голове.
Через два дня на лестнице, ведущей на вершину Секирной горы, угол наклона которой содержал в себе какой-то максимум, я встретил тех двоих мужчин. Узость и крутизна лестницы облегчили мне задачу: в таких пространствах невозможно разойтись молча. И мы разговорились.
Один из них действительно был экологом. Десять лет он посвятил исследованию уничтожения химического арсенала и нажил за это время немало проблем. Он называл Россию, утаивающую от международного сообщества действительные размеры устаревшего оружия массового поражения, химическим могильником. И хотя надежды на то, что вопль его единомышленников будет услышан, уже не было, все же он продолжал «патовое» дело.
— Оно было химическим оружием, а стало биологическим — против населения. Бочкам уже по полвека. Разрушаются. А ужасающие условия хранения?! Поверьте, двести шестьдесят тысяч тонн иприта, зарина и зомана — это очень много. В свое время пятая часть от этой цифры шокировала общественность, что даже деньги пообещали америкосы, французы. Это колоссальный ущерб здоровью нации. А как поступали? В Балтике топили. Иногда песком присыпали. Коррозия, говорю, бочек, а в воде, кстати, и того быстрее, — говорил он с горечью, иногда посматривая на своего компаньона, который задумчиво кивал и иногда разглаживал двумя пальцами вихрастые брови, словно показывая неразрешимость дилеммы.
— Ну а до мировой общественности энтузиастам не удается достучаться? — спросил я.
На лице у компаньона (его звали Александром) промелькнуло выражение, которое можно было бы расшифровать «наивный мальчик», но заговорил он, точно поймав себя на высокомерности, на редкость уважительно:
— Понимаете ли, Иван, может, наши граждане и не знают масштабов бедствия… А Всемирная организация по запрещению химического оружия прекрасно все знает. Но кто готов дать деньги на уничтожение подобного наследия? И еще, заметьте, ведь вся экология со всеми потрохами — во власти политики. Что же им делать? Раздувать скандал вокруг тех арсеналов, что Россия утаила? В нынешней обстановке так и до третьей мировой можно доиграться.
— Однако! — воскликнул Владимир, который, хоть и говорил, что дело патовое, вдруг обнаружил самую живую и пламенную надежду. — Мы с вами обсуждали уже! Некогда революционные процессы захватили наш континент. Неужели невозможен вариант экологической революции?
В этот момент у меня промелькнули в голове описания «экофашизма» из доклада.
— Неужели люди не смогут подняться против правительств в борьбе за ту землю, на которой живут, то бишь за планету? — продолжил Владимир.
— Да могут, конечно, — вздохнул Александр, — но не поднимутся. Современный человек — конформист, а не борец.
К моменту этого разговора я уже нашел международный документ, который позволял бы мне обсуждать интересующую тему, не рассказывая о той папке, что была у меня, и не рождая ни в ком подозрения. Этим документом была «Глобальная хартия зеленых», согласованная в Австралии в начале двухтысячного года. Если внимательно ее читать, то можно увидеть мир наизнанку. Ровно наизнанку, и никак иначе. Но я не буду о ней долго распространяться. Меня она интересовала в единственном ключе: в ней содержался намек на некоторый контроль человечества во имя здоровья экосистемы. И я попросил своих новых знакомых высказаться на сей счет.
— Как вы считаете, возможно ли сократить человечество ради здравия планеты? — спросил я.
— Вот и он так же считает! Но в хартии нет этого! — рассмеялся Владимир.
Александр стал критически качать головой:
— Недавно мы с игуменом обсуждали очень схожую тему. Он тоже уверен, что на повестке стоит вопрос сокращения человечества. А Церковь и предохранение от беременности разрешает только лишь с поправками и оговорками. Но игумен, кажется, вообще иных взглядов. Странных.
— В хартии, о которой вы вспомнили, речь идет не о сокращении человечества, не об убийстве! Нет. Только лишь о разумном демографическом контроле, — с терпеливой улыбкой пояснял мне Владимир. — И вообще, это кабинетный пыльный документ. Этих хартий и конвенций, где все клянутся, завались. Думаете, кто-то намерен принимать его во внимание? Следовать его пунктам? Не смешите, умоляю!
— Думаю, что хартия не такая уж бессмысленная бумажка. — И пока я это говорил, Владимир сказал: «Кабы не бессмысленная…», меж тем я продолжал: — Ну а вы не допускаете, что игумен владеет более полной картиной, поэтому настаивает на том, что хартия подразумевает именно радикальное, а не разумное? — спросил я.
И они почти дуэтом ответили:
— Нет!
— А можно я задам вам один абстрактный вопрос? — спросил я в то время, как мы подошли к тому месту, где, по сведениям Александра, проводились расстрелы узников СЛОНа. — Скажите, если бы у вас в руках оказался документ, который почти что напрямую гласит, скажем, что человечество нужно сократить значительно, то… — Я не успел договорить — меня прервал Александр.
— О, басни! — засмеялся он.
— Подождите! — попросил я. — Я не настаиваю, я только лишь прошу вообразить эту ситуацию. Вот вы видите, к примеру, черным по белому, четко и ясно написано: расстрелять столько-то тысяч. — Я жестом показал на осины и ели, которые стояли так безмолвно и идиллически, словно ни одной капли крови в этих местах не проливалось. — Только вот не расстрелять, а более тонко, почти ласково, почти гуманно — изничтожить. «Зачем?» — спросите вы? А я отвечу: чтоб предотвратить многие катаклизмы, сократить нагрузку на экосистему. Только представьте! — опять напомнил я об абстрактности вопроса, предупредив очередной скептический выплеск экологов. — Но только не из жестокости! А из рационального стремления предупредить катаклизм! Как бы вы тогда посмотрели на эту хартию? Не показалось бы вам, что и она подразумевала радикальное сокращение человечества?
