Ковчег Иоффа - Шунина Наталья
Почему-то заползло подозрение, что автором доклада (на нем, кстати, не было никаких шифров организации) мог быть Даниил Абдурахманович, который таким образом осмыслил факты из документов. Да и разве его самого нельзя было уличить в экофашизме? И за кем правда? За тем, кто спасает Землю в ущерб человеку? Или за тем, кто спасает человека в ущерб планете? Можно ли при таком масштабе задачи сохранить чистоту средств? Голова моя гудела и пухла. Кожа пульсировала.
В свете таких неутешительных прогнозов (озаботившись точностью графиков, я стал рыть интернет и пересчитывать, и, похоже, ошибки не было), я иначе взглянул на темного зверя под именем «нью-эйдж». А Школа, сектантство мне представились теперь едва ли не оправданными.
Неделю после я болел. Во рту стоял привкус соды и лечебной мази, меня рвало, — разбушевалась психосоматика. Я чувствовал себя в тупике и, по правде, клял тот час, когда ко мне попали бумаги. Однако один душевный бонус у них был: они примирили меня со Школой, хотя и полностью лишили спокойствия.
Что и говорить, теперь все мои сны были о преследовании: за мной гнались бешеные жеребцы, свиньи и призраки. Все чаще я стал оборачиваться, вздрагивать от чужого кашля. Нервная система расстраивалась.
Вера же была слишком занята новым проектом. Казалось, она не соврала, когда сболтнула, что не создана для отношений. Все больше мне казалось, что ей нужна только оболочка — нежные слова и ласка, привычные диалоги заботы. Глубины же эта страсть не достигала или перестала достигать. Внутри Веры жило как будто другое очень сильное стремление, и оно однозначно охватывало две вещи: отчима и становление в Школе.
И, надо сказать, дела Веры шли в гору. Когда через три месяца наконец прилетела Арсеньева, моя любимая предоставила ей уже готовый центр, в котором работа набирала обороты и пятнадцать акушерок едва справлялись с загрузкой. Вера заключила контракты с роддомами, а также продвигала модели домашних родов и в воде. В центре трижды приняли роды в бассейне.
Курс по подготовке к родам особой популярностью не пользовался, и его закрыли. Однако выездные миссии в аулы, которые проходили всегда с ее участием (надо сказать, она их продумывала вплоть до таких нюансов, как цветовая гамма одежды миссионерок, порядок их выступлений), встречали более чем радушный прием. Вера привнесла много из алматинского «Центра Богини».
Чему акушерки и Вера учили беременных узбечек? Начиналось все четко: признаки, три родовых этапа. Объяснялось, что такое лотосовые роды, как им способствовать. Далее шел блок о матке. Об этом органе повествовалось в двух ракурсах — с точки зрения анатомии и с точки зрения метафизики. Что касается последней, она заходила прекрасно, так как поднимала социальный статус женщин, а также заставляла ощутить колоссальные ресурсы внутри (магические в том числе). Вера оказалась искусным составителем лекций. «Женское молоко дает ребенку здоровье и духовность», — с этих слов начинался экскурс по грудному вскармливанию, которое, разумеется, не есть лишь питание новорожденного молоком, но и привнесение частиц собственной души. Если использовать психологическую терминологию, через архетип Деметры они плавно подбирались к Гестии (Афродита была в этом обществе маргинализирована, и Вера существенно сократила свои отступления «об энергии любви»).
Однако центр испытывал серьезные медицинские трудности: если естественные роды заходили в тупик, акушеры должны были передать рожениц врачам. Врачей и оборудования, отделений реанимации в роддомах, карет экстренной помощи не хватало. С другой стороны, и без их лекций не так далеко от Ташкента были распространены услуги повивальных бабок (они ближе к доулам, нежели к акушерам, так как в большинстве не имеют образования).
Через полгода Виктор Марленович вызвал Веру в Санкт-Петербург. Замечу коротко, что все это время мы жили спокойно в том плане, что меня не преследовали ни искатели документов, ни экстремисты, и я был затерян с книжонками Школы в самом центре Ташкента. Перед отъездом Веры у нас произошел инцидент: я хотел поехать с ней, а она всеми силами от этого открещивалась. Это выбило из колеи.
— В чем проблема? — спрашивал я. — Марленович же знает, что мы вместе.
— Зачем без причины ему перечить? Он просил, чтобы приехала я одна! — нервно сказала Вера, а потом просто выбежала из квартиры.
Вера уехала. Я остался в Ташкенте. Из дома в те дни я выбирался редко. На третий, кажется, день я вышел в магазин и по дороге вспомнил, что забыл кошелек. Когда я вернулся, то увидел открытую дверь. Я рванул к сейфу — он был взломан и пуст. Не могу передать, какая ужасная догадка ранила меня. Я выбежал в подъезд. Еще не отойдя от страха первой догадки, вдруг открыл вторую: из шахты лифта слышались ругательства и крики.
Когда я понял, что произошло, по лбу полилась струйка холодного пота: лифт сорвался. Он сорвался, когда в него вошел похититель. Второй лифт функционировал. Я чувствовал, что за этой случайностью что-то стоит, я буквально ощущал архитектонику невидимого, но пока еще не мог ни сформулировать, ни должным образом обдумать.
— Сейчас тебя достанут, — орал я в шахту, — на моей стороне силы, слышишь?
До меня доносились ругательства, по которым становилось ясно, что человек страдал не только от увечья, но и от приступов клаустрофобии. Через полчаса я уловил молитвы. Лифтеры вытащили этого несчастного, когда он уже был без сознания. И ни у кого не возникло вопросов, почему я требовал зеленую папку — мужики смахнули с нее пыль и подали. И руки, протягивающие зеленую папку, были узловаты, темны и натружены. И, принимая папку, я не знал, сновижу я или бодрствую. И что это за мир? Что все-таки происходит?
И еще было множество вопросов. Самый главный — насчет Веры. Я вернул бумаги в сейф и сел ей писать. Но дальше «Как ты могла?!» дело не двигалось. Казалось, мне нужно было сказать столько всего, а говорить было нечего. «А вдруг ты надумал? Оболгал ее?» — спрашивал я себя.
Всю ночь я метался по квартире, то принимая ее сторону, то убеждая себя в том, что таких совпадений не бывает.
Зная, что Абдурахманович встает рано, в пять я ему позвонил.
— Что делать?! — взмолился я, и был в моей мольбе, конечно, гнев.
— Ты хранитель, Ваня, — ответил он спокойно, не спросив, что с моим голосом и почему я звоню в такую рань, — утихомирь душу и спроси себя.
Я бросил трубку, закрыл глаза. «Ненавижу тебя, старик», — прошептал я, и как будто щелкнуло что-то в голове. Я взял документы, сумку с вещами и поехал в аэропорт. Я не знал, куда. Я не знал, к кому. Кто я? Кто мои противники? Что за сила меня охраняет? Что за энергия питает?
Полная фрустрация пробудила во мне то ли темное наплевательство, то ли слепую веру в Провидение. «Первые три регистрации на вылет — мои», — подумал я.
Ближайший рейс с открытой регистрацией из Ташкента был не в Москву, а в Санкт-Петербург. Из Питера — в Архангельск. А из Архангельска ближайшая регистрация — на Соловки.
Глава 4
Соловецкий аэродром был сооружен из могильных плит и освещен солнцем. Таким, кажется, был и мой путь.
С берега, на который я вышел, можно было бы рисовать «покинутость», если бы не чувство сферичности. Ковер из ламинарий, раковин, на котором рассредоточились валуны и скалы, сизое стекло моря и неба, оторванные клешни и кривые северные березки сомкнулись в невидимый круг. И в этом круге была длительность — в нем шел долгий полярный день. Терпкий дух гниения, йода, соли усиливали это круглое чувство. Похоже, в виде отдельных штрихов и оттенков тут обитало что-то запредельное. И я хватал его, зная, что вскоре бережно оставлю и пойду прочь.
В некоторых местах перелески подступали к воде, и я садился на мшистые шапки и смотрел на воду — в том освещении она была белесой. Беспокойство волн казалось наносным. И вдруг так же кругло, как берег, я увидел свое состояние — полной растерянности при обладании чем-то ценным. На меня обрушилось ощущение повторяемости этого опыта, как будто из глубин выплывали миллионы снимков моих растерянных предков, несущих какой-то огонек. «Но что мне до этого?!» — швырял я камни в воду.
