Где я - Тонг Куонг Валери
Мы оба пристально глядим друг на друга несколько мгновений. Потом взгляд Антуана утыкается в пол. Он направляется к выходу из бара, но застревает на пороге. Наверняка собирается что-то сказать, я в этом уверена. Что-то вертится у него на языке, он краснеет, я готовлюсь к залпу, жду, даже надеюсь. Ну давай, выдай, что там у тебя накипело на сердце, я вооружена, я сильна, у меня есть чем ответить. Мой ответ на все, мой секретный удар шпагой — это Жюст. Так что давай, выкладывай!
Мы стоим друг против друга, он выше меня на добрую голову, но из нас двоих именно я его подавляю. Франсуа отступает на шаг, ошеломленный этой непредвиденной психодрамой. Когда же наконец Антуан поворачивается и переступает порог кафе, я не могу удержаться и бросаю ему вослед последнее напутствие:
— А главное — забудь меня!
Он вздрагивает и останавливается. Но Франсуа берет его за плечо и выталкивает наружу.
Сквозь стекла я вижу, как Антуан бьет ногой по выставленным мусорным бачкам.
«Этот Жюст все еще при тебе?» — спросил Антуан. Вопрос в сущности был не так уж глуп. Да, Жюст все еще при мне, но какой Жюст? Начав позировать для фотографов, он уже перестал быть тем же самым. Потерял свою серьезность, взрывался по пустякам, упивался своей радостью жизни. Я знала его, когда он сторонился людей, читал, ходил боксировать в спортзал. Боксом вообще-то он уже совсем перестал заниматься из-за нехватки времени. Теперь часами висел на телефоне, назначал встречи, обменивался мнениями насчет то одних, то других модных местечек, насчет того, что было у всех на слуху и на языке. Мне не нравилась эта эволюция: на мой взгляд, он слишком уж легко поддавался чужому влиянию. Я сожалела о Жюсте, замкнувшемся в нашей с ним сфере, где я была для него, а он для меня. Тем не менее имелись и смягчающие обстоятельства. Он покинул свое одинокое детство закомплексованным и без средств. Так что его завороженность этим новым миром была вполне логичной, хотя и наверняка недолговечной. Скоро он прекратит это нескончаемое самолюбование перед зеркалом (Аньес, нам надо купить что-нибудь другое, это зеркало такое крошечное, в нем совсем ничего не видно, давай, займись этим, раз уж все равно не работаешь!). Он вернется к главному.
Но был еще Абель, таскавший его за собой до конца ночи. Этот чудесный, фантастический Абель, которого хвалили все, кроме меня. Невероятная личность, по утверждениям Жюста. Абель на обложках популярных журналов, Абель, которого все любят, знают и восхищаются, Абель — важная шишка — избрал его, посвятил в рыцари. Я попыталась было раскрыть ему глаза, изобличить эту очевидную попытку совращения, согласной жертвой которого он стал.
— Ты ошибаешься, Аньес. Абель свободный, сильный. Подумай, что в этом городе, где на меня все еще оборачиваются, когда я прохожу мимо, потому что я черный, Абель меня водит повсюду и везде представляет как своего друга, своего брата!
О да, Абель всюду таскал его за собой. Должно быть, считал, что иметь другом чернокожего экзотично и неплохо для имиджа, это ведь доказательство оригинальности. По окончании радиопередачи они отправлялись по ночным клубам, по барам, много пили. Жюст возвращался без сил, ложился, сближался со мной все реже — но все так же хорошо, — извиняясь, когда падал в изнеможении, а иногда не извиняясь, поскольку был слишком пьян, впрочем, все чаще и чаще, но, что бы ни случилось, лучился своим существом и заливал комнату теплым светом.
Время от времени я требовала немного больше его присутствия и внимания. Тогда он объяснял мне: Мамочка, в моей жизни сейчас полный раздрай, под моими окнами проезжает повозка с удачей, и если я ее упущу, она уже не вернется. Он долго рассуждал о необходимости всех этих встреч, говорил о будущем, возвращался к зеркалу, укорачивал себе волосы, спрашивал мое мнение. А ты что об этом думаешь, Мамочка — подстричь, подравнять или все убрать?
Я ни на что не жаловалась, но между нами появилась эта пелена.
— Аньес, подумай, что ведь все это также и ради тебя, ради нас обоих!
Чтобы избавиться от похмелья, он пил воду, запрокинув голову к небу, и вода струилась по его коже, по его лежащему телу — вода, которую я пила, тело, которым я упивалась, запрокинув голову к небу, и этот ласкающий взгляд, его сила, его руки, все это был Жюст, я любила его, но…
Я временно приостановила поиски работы. Слишком много всего оставалось неясным. Были какая-то постоянная неразбериха, острая боль и счастье, новое лицо Жюста, мой разрыв с Антуаном, его горечь. Была эта тягость на моей груди, зыбучий песок под моими ногами. Моя жизнь порой казалась мне каким-то мрачным и запутанным лабиринтом, по которому я блуждала, хромая и спотыкаясь между двух мгновений любви, вырванной из расписания Жюста.
И вот в этой-то неопределенности я и топталась каждый день. Надевала свой легкий наряд и прогуливалась, несмотря на стойкий холод. Шла наугад, куда глаза глядят. После того таксиста со мной уже ничего не случалось. Платить, несчастье, ошибка, твердил Антуан. Эти слова принадлежали только мне: что им было делать в его устах? Что он знал о несчастье, этот бывший примерный мальчик? Несколько раз я ловила себя на том, что садилась в кафе, где состоялась наша встреча. Наш последний разговор неотступно меня преследовал, несмотря на мое желание вычеркнуть брата из своей жизни. Я вспоминала его перекошенное судорогой лицо, его взгляд, в котором смешивались агрессивность и отрешенность. Снова чувствовала пыльную атмосферу невысказанного, вопросов, которые беспорядочно на меня накатывали. Мной овладевала тревога, но я в конце концов отвлекалась и вообще переставала думать, погружаясь в анестезирующее оцепенение вплоть до возвращения Жюста.
В эту ночь я ждала его до самой зари, сидя на постели и прижавшись спиной к стене. Когда он вошел в комнату, я из-за одеревеневшего затылка сначала даже не могла повернуть голову.
— Ты кажешься какой-то потускневшей, Мамочка. Это так печально, — прошептал он.
Тем не менее его веселый вид выдавал с трудом сдерживаемое возбуждение.
— Я не могла заснуть без тебя. Наконец-то ты дома!
Казалось, мой позвоночник вот-вот треснет, как сухой сук. Жюст наклонился ко мне. Его запах заполнил постель, руки скользнули по моей шее.
— Смотри Аньес, у меня для тебя сюрприз.
Ломота и мурашки исчезли как по волшебству. Сюрприз? Он держал в руках продолговатую коробку бледной расцветки, обвязанную кружевной лентой. Мы никогда ничего друг другу не дарили со времени нашей первой встречи: надо полагать, что оба даже не думали об этом или же нам просто хватало друг друга. Свой последний подарок я получила на семнадцатилетие, если не считать ритуальных букетов в день рождения, которые присылал Антуан. Разумеется, я от этого не страдала. У меня был чисто утилитарный взгляд на вещи, а главное, я в этом совершенно не нуждалась. Так что в тот день я первая удивилась, проведя пальцами по глянцевому картону, развязав ленту и приподняв крышку. Жюст наблюдал за мной с улыбкой, словно забавляясь.
— Ну давай, открывай, я хочу знать, понравилось ли тебе.
Я повертела коробку в руках, оттягивая волшебный миг, потом сняла шелковую бумагу, скрывавшую ее содержимое. Это оказалась пара туфелек, невероятно красивых, обтянутых драгоценной светлой тканью, наверняка шелком, а может, даже атласом, с изящными ремешками. И каждую украшала жемчужинка. На мгновение у меня промелькнула мысль, что они совершенно бесполезны для моей охоты, предполагающей километры ходьбы.
— Настоящие произведения искусства, правда? — спросил Жюст, покручивая одну из туфелек на кончике пальца.
Он приподнял одеяло и поймал мою ступню. Я думала, что никогда я не влезу в такую маленькую и хрупкую туфлю. Боялась разочаровать его и соизмеряла важность затеи с его нетерпением.
— Я мечтал об этом моменте с тех пор, как узнал, что такое парень и девушка, — сказал он, словно для того, чтобы подтвердить мою мысль. — Но, прежде чем искать туфли, надо было найти женщину.
