Где я - Тонг Куонг Валери

— Садитесь, мадемуазель, устраивайтесь на переднем сиденье, я отклоню спинку.

Я благодарю, улыбаюсь, но ничего не показываю.

Мне нужен свежий воздух, чтобы лицо обдувало, можно я опущу стекло? Я вам заплачу за проезд.

Он соглашается и трогает. Я скрещиваю ноги, довольно высоко. На них гусиная кожа, белая, сухая, натянутая, приглашение прикоснуться.

— Вы не замерзли? — беспокоится тип для виду.

— Можно ехать побыстрее? Мне воздуха не хватает. Вы такой симпатичный.

Я уверенно лгу. Он жмет на газ, и мы выезжаем из города. Я предлагаю поехать к реке, к тамошним ресторанчикам. Его охватывает возбуждение. Так и видит уже, как щупает и лижет. Посылает мне отвратительные многозначительные подмигивания, на которые я молча отвечаю. Сколько таких типов сегодня? Может, мне стоило бы их нумеровать. Какой номер присвоить этому? Он говорит, пытается обставить нашу поездку словами. На самом деле его мысли уже не здесь, он слишком занят, смакует свою удачу. Незаметно прячет в бардачке фото своей семьи, висевшие на зеркальце заднего вида.

Я слегка раздвигаю колени. Его глаза чуть не вылезают из орбит, это хорошо: цемент схватился. Он тянет колеблющуюся руку. Скоро его ладонь упрется в мою плоть, мне достанутся смрадные поцелуи, мое тело станет стальной болванкой, наделенным памятью металлом.

Но вдруг все смешивается. И из этого наслаивания образов вдруг возникает улыбка Жюста и наполняет меня. Охотиться, сейчас? Это ошибка, Аньес. Встреча с Жюстом изменила правила. Вспомни, что твое тело снова существует, и принадлежит оно Жюсту. Это уже не орудие, не броня, а чувствительная область.

Я вздрагиваю. Что я тут делаю? И кто этот мужик рядом со мной? Который трется об меня, урчит, стонет и пускает слюни, таращась на мою грудь?

— Останови машину, вон там.

Река течет очень быстро. Она желтая, густая и рычит. Берега пустынны, плотно заросли травами и темны — прекрасное обрамление для мерзости.

— Вы уже гораздо лучше выглядите, — бросает тип, отяжелевший от намеков.

Я и в самом деле чувствую себя в полной форме. Должно быть, сейчас уже далеко за полдень, день близится к вечеру. Я наклоняюсь, выключаю зажигание, вынимаю ключ. Таксист, похоже, оценил инициативу и наполовину закрывает глаза. Похож на хозяина моего недавнего ресторана. Его голова слегка вжата в плечи, заметен второй подбородок. Кожа блестит, он жирный, как и тот. Я провожу пальцами по его черепу — чтобы окончательно его усыпить. Он стонет и скрючивается на своем сиденье.

— Что дальше будем делать? — бормочет он блаженно. — Развлечемся?

В бардачке, который разделяет наши места, рядом с пакетом бумажных носовых платков и диоптрическими очками торчит небольшая отвертка. Да, конечно, развлечемся! Мой удар точен, силен, рука не дрожит. Стальное жало отвертки глубоко вонзается в маленькое нежное углубление у основания шеи. Я слышу, как потрескивает, раздвигаясь, его плоть, вонзаю все глубже и глубже. Течет кровь, несколько темно-красных капель падают на тонкий шелк моей блузки.

Тип вопит и скрючивается как зародыш. Я выскакиваю из машины. Издалека сквозь равномерный гул воды доносится шум мотора. Я минуту стою неподвижно — это предчувствие неминуемого конца. Тип в свой черед выпрастывается из такси. Шатается, кружит на месте, держась за шею. Это хорошо. Надо покончить с ним. Я выбрасываю ключи в сторону реки, в колыхающиеся травы. Увидев меня, мужик тащится к берегу. Нелепая попытка: растения тут образуют непроходимые заросли. Он наклоняется еще до того, как его нога оступилась в грязи, и я знаю, что он поскользнется и упадет.

Я ухожу. Проходя перед машиной, подбираю какую-то палку и разбиваю стекла одно за другим, из-за нервов, для разрядки. Потом возвращаюсь на дорогу и сворачиваю на ответвление к ближайшей деревне. Мне предстоит пройти пешком километра четыре, а то и пять. На этот раз небо откровенно потемнело. Я недалеко от города. Через минуту сяду в автобус, а еще через полчаса буду у себя дома. В моей руке все еще зажата липкая отвертка. Мне стало лучше.

Я решила ждать Жюста хоть до зари, если потребуется. В конце концов, раз у меня уже нет работы, могу бодрствовать допоздна. Он обнаружил меня за развешиванием вещей в шкафу. Его самого было не узнать: короткие, остриженные почти наголо волосы и незнакомые мне шмотки.

— Надо же, Мамочка, ты на ногах в такое время? И чем занята?

Я рассказала: работы больше нет, а с хозяином, с этим грязным мудаком, распрощалась — чао, счастливо оставаться. Он одобрил меня на все сто процентов. Пожалел, что сам не присутствовал при сцене.

— Уж я бы ему точно рожу начистил, — сказал он, заключая меня в объятия.

Я сочла его реакцию благословением моему поступку.

— И ты снова достала эти вещи, — продолжил он, проводя пальцем по висящим в ряд вешалкам. — Значит, это день важных решений!

Я залюбовалась им. Он стал красивее и до странности элегантнее. Теперь мы с ним оба были одеты с иголочки. Если бы кто-нибудь встретил нас с разрывом в двадцать четыре часа, то поклялся бы, что видел две совершенно разные пары.

— А у тебя как?

— Представь себе, у меня сегодня была фотосессия. Мне это предложили благодаря Абелю. Я им понравился, так что будут и другие съемки. Они меня только попросили волосы остричь. Работу я не бросаю: делаю это параллельно, в течение дня, перед тем как идти на радио.

Фото? Жюст? Для кого, для чего? И причем тут этот Абель? Жюст, тратящий свое время на фото? А как же мы? Как же я? У меня больше нет работы: я предполагала быть рядом с ним, пока не найду другую. Мы валялись бы в постели подольше, часами нежились бы в пару, под горячим душем, исследовали остаток наших возможностей… тогда при чем тут эти фото?

Я стояла, разинув рот. Он объявил мне это с такой гордостью.

— Ты должна быть довольна. Это же доказательство, что нам повезло: ты теряешь свою работу, а я нахожу другую. Надо же за квартиру платить.

Конечно, он был прав: нам повезло. Но что будет со мной, если он начнет чаще отсутствовать? В эти выходные мои кошмары вернулись. Не будем говорить о второй половине сегодняшнего дня. Что же мне делать, если он будет отсутствовать? Кошмары вернулись, хозяин меня коснулся, я снова вытащила коробку, сделала то, что сделала, я люблю Жюста, Жюст любит меня, эта любовь не имеет эквивалента во всеобщем словаре, можно ли убить что-то уже мертвое?

Со своей хваленой фотосессии он притащил большой пластиковый пакет, доверху набитый шмотками. В частности, прихватил брюки, рубашку и куртку известных марок, очень шикарные. Предложил надеть их ради меня. Это был какой-то другой Жюст. Он говорил и смеялся как возбужденный мальчишка. Рассказывал о съемочной площадке, гримершах, похвалах фотографа, заработанных деньгах. Я была в замешательстве, но при этом не видела никакой приемлемой причины заключить, что этот Жюст стал хуже предыдущего.

Он увлек меня в постель. Это его в высшей степени забавляло — заниматься любовью, одетым как лорд (по его собственному выражению). Он перекатывался через меня, играл с моими волосами, ласкал мне спину, ягодицы, шептал нежные словечки. В его руках я становилась жидкой, словно каучук-сырец. «Сырая» и «счастливая» начинаются с одной буквы, — почему-то подумала я. Но вдруг он остановился.

— Ты тоже переоденься.

Поскольку я никак не отреагировала, он показал на сиреневое платье с очень глубоким вырезом.

— Надень вот это, хочу посмотреть, как оно на тебе сидит. Разве что ты бережешь эти наряды не для меня, а для кого-то другого?

Внезапно его голос стал жестким. Я взяла платье и стала медленно надевать: было так трудно притворяться. Через несколько мгновений Жюст расслабился. Снова шутил, дурачился, пощипывал меня, заходил все глубже, потел. Мне не хватало воздуха, но что я могла придумать, чтобы остановить мгновение?

— Хотя, похоже, у тебя душа к этому не лежит, детка?