Где я - Тонг Куонг Валери
Вот уже три месяца как я хотела поговорить с тобой, Жюст. Я знала, что эта любовь может все изменить. Надо было только найти в себе смелость, и эта смелость на несколько минут была мне дарована. Я пыталась заговорить, потому что ты был единственным, чудесным искупителем, я не ждала тебя, но ты возник передо мной, я тебя узнала, и ты тоже сразу меня узнал, и наша кожа, и любовь, и пожирающие нас содрогания, и соединение тел, и все остальное. Но — я еще и сегодня недоумеваю почему — ты не захотел меня слушать. Я пыталась, звала тебя на помощь, но нет. Ты был не готов меня услышать. Перешел к чему-то другому, а теперь уже слишком поздно, мне не удается. Я говорю с тобой, но только мысленно. Образы мелькают все быстрее, захватывают меня, как никогда раньше, отказываются уходить, песок на зубах, тошнота, запахи, и вот мои губы остаются сжатыми, как только речь заходит об этом, мне схватывает живот, внутренности скручиваются узлом, и тогда я спрашиваю тебя, что мне остается, кроме как умереть?
Я произнесла вслух только эти шесть слов: что мне остается, кроме как умереть?
— Ты чокнутая, — сказал Жюст.
Потом снова начал целовать меня.
Я с яростью сорвала с него рубашку. Это ему понравилось, он сделал то же самое с моим платьем. Оставшись нагой, я почувствовала, что мне дышится гораздо лучше. Платье валялось на полу, шикарные лохмотья. Жюст рухнул с криком и тотчас же заснул.
Я смотрю, как он спит. Он улыбается, беззаботно и счастливо. Никогда не видела его таким, избавленным от тени серьезности, которая неотступно следует за ним днем и ночью. Фото! Это поверхностное счастье вовсе ему не идет. Мне бы хотелось разбудить его, растолкать, чтобы все вернулось на свои места, помешать ему измениться, чтобы он вновь обрел свою изначальную глубину.
Я ничего не сделала. Вышла на тротуар выкурить сигарету, одну, другую, небо тяжелое, какая разница, если я все равно не сплю, потому что мне больше не надо вставать, чтобы идти на работу.
Ставни задрожали. Сквозь зыбкую завесу сновидений до меня донесся стук, потом обрывки разговора. Квартира была залита желтоватым светом. Я подошла к окну и выглянула наружу: это ты, Антуан?
Вернувшись из Польши, он явился в ресторан и узнал о моем скандальном уходе. После чего направился сюда, а поняв, что разбудил, предложил подождать меня в бистро на углу. Часы показывали час пополудни. Жюста уже и след простыл: после своей первой фотосессии он теперь работает каждый день. Я быстро оделась и побежала на встречу.
Антуан оказался не один. Рядом с ним сидел какой-то крупный широкоплечий малый, вполне опрятный, который мощно пожал мне руку. Вот черт. Я еще даже кофе не выпила, а тут несмотря на ужасающую головную боль пришлось расшаркиваться: Аньес, Франсуа, Франсуа, Аньес. К тому же этот Франсуа разглядывал меня с ног до головы и задавал добавочные вопросы. Я испепелила взглядом своего братца: спасибо, старина, спасибо, ты настоящий король неуместных инициатив!
Антуан начинает увлеченно говорить, в подробностях рассказывать о жизни и трудах этого хваленого друга. Общие маршруты, боевые подвиги, Слушай, Аньес, это просто фантастический парень, редкий, ты только представь, встретить такого за рулем грузовика один шанс на тысячу, а голова какая! У него в кабине не фото голых девиц, а книжки по философии, вот уж на кого можно положиться, настоящий предприниматель, извини, что рассказываю о твоей жизни, Франсуа, но мои слова — чистая правда.
— Ты преувеличиваешь. Я всего лишь унаследовал семейное предприятие. Пять грузовиков, четыре шофера, вот и пришлось впрячься в это дело. Это ведь ты по собственной воле выбрал наше ремесло, а не я. У меня уже слишком много километров на счетчике, и надоело сидеть за баранкой. Я бы хотел преподавать, а вместо этого дергаю переключатель скоростей.
— Но свобода, независимость!
— Моя свобода, — умеряет его пыл Франсуа, — это когда мне по итогам года удастся нанять еще одного парня, чтобы я сам мог заняться чем-нибудь другим.
— И он своего добьется, — добавляет Антуан нарочно для меня, словно все это может меня заинтересовать. — Помяни мое слово, и пары лет не пройдет, как он выполнит все задачи, которые перед собой поставил.
Брат все разглагольствует, пускает в ход скрипки: можно подумать, что он меня совсем не знает. Конечно, не знает. Не больше, чем остальные, не больше, чем Жюст. Потому что. Он меня не знает, но все-таки. Притащиться ко мне, да еще и с приятелем. Хотя ведь я говорила ему, что никого не хочу видеть. Для него самого я делаю исключение, и этого ему должно хватать. Но фокус с лучшим другом — уже перебор, совсем убого.
— Это убого, Антуан. В твоем возрасте прибегать к таким уловкам. Словно мы на школьном дворе.
Он краснеет, оборачивается к своему дружку. Тот встает и извиняется: ему надо выйти на минутку.
— Сделайте одолжение, — говорю я с издевкой. — Располагайте своим временем как вам заблагорассудится, дорогой Франсуа.
Антуан в бешенстве. Да еще и жалуется: что плохого в том, чтобы с кем-то познакомиться? Ты когда-нибудь перестанешь кидаться на людей? А этот Жюст, он все еще при тебе? Еще не сошел со сцены?
Шесть недель назад я лучше обуздывала свой гнев. Но позволила ему высказаться. Думала о своем детстве. Я все еще была готова многое терпеть в память о прошлом. Живо вспоминала, как Антуан всегда был готов вмешаться и вмешивался, когда меня заносило в лицее, дома, везде, где жизнь навязывала мне существование. Антуан всегда был рядом, чтобы отвлечь огонь на себя, прикрыть, оправдать мое молчание и мое поведение.
Шесть недель назад. Но сегодня все изменилось. «Этот Жюст», — бросил он снисходительным тоном. Мне это не нравится. И мы уже не в лицее. Я уже не терплю его манеру вечно стоять у меня за спиной, выносить суждения. Не выношу, и все тут.
— Тебя-то это каким боком касается? — говорю я язвительно. — Тебя смущает, что я счастлива? Я не собираюсь перед тобой отчитываться. И я ничего тебе не должна. То, что ты делал для меня или не делал, все в прошлом, это твоя проблема. Больше не лезь в мою жизнь: я сама могу с ней разобраться, ты в курсе?
Он вздрагивает.
— На что ты намекаешь?
Он изменился в лице — какое-то незнакомое мне выражение.
— Уточни-ка свои намеки, — продолжает он. — Давай, я тебя слушаю. В любом случае надо же было…
Антуан уже не говорит. Он лает, рычит. Глаза блестят, массивный силуэт содрогается, он выкручивает себе руки. Ему явно не сидится на месте.
— Я ведь знал, — бормочет он. — Надо же было такому случиться. Вот дерьмо.
Он твердит слова, смысла которых я совершенно не понимаю: помочь, платить, несчастье, ошибка. Бьет по столу кулаком, ерошит пятерней и без того взъерошенные волосы. Я к такому не готовилась: вижу такой припадок впервые. Все это очень некстати, я еще толком не проснулась. Неужели он притащился сюда, чтобы портить мне жизнь? Подстерегаю возвращение Франсуа, но тот, похоже, решил обосноваться в туалете надолго. Антуан умолкает. Потом заказывает себе кофе, выпивает чашку одним духом, кусает себе щеки изнутри. Он мне даже не внушает жалости, попросту хочется влепить ему затрещину.
— Ты меня достал, — говорю я. — Хуже клизмы. Несешь полную околесицу, тебе же срочно лечиться надо.
Едва я заканчиваю свою фразу, как появляется беспричинно веселый Франсуа.
— Там под землей такая жизнь кипит! — объявляет он, хватая свой стул. — С ума сойти, как у этих людей развит стадный инстинкт. Настоящие клоны, постоянно заняты тем, чтобы копировать друг друга. Все расписано как по нотам, на одних и тех же часах, в том числе чтобы отлить. И при этом некоторые из нас еще настолько глупы, что верят, будто свободны — какой великолепный обман!
Он осекается, встретившись взглядом с Антуаном. Тот встает, бросив купюру на стол.
— Пошли.
— Да, валите-ка отсюда, любезные дальнобойщики. Отправляйтесь со своими проповедями в Польшу или куда там еще! А мне и так хорошо в своей постели.
