Чако. Своя чужая война - Федоров Михаил Иванович
Пленных отправляли в тыл под очень небольшим конвоем. Впрочем, сдавшиеся и не собирались бежать: боливийское командование, немало озабоченное вооружением и боевым снабжением новых частей, почти не обращало внимания на плохие бытовые условия для рядового состава, и солдаты нередко просто голодали. Те, кто был настроен патриотически, сумели пробиться к своим, остальным же было всё равно, лишь бы остаться в живых на войне, сути и цели которой они не понимали.
Наутро после битвы командование планировало отконвоировать пленных в тыл, а пока рота Фернандеса охраняла боливийцев, расположившихся на свободной от растительности площадке, — сто три человека. Метрах в двухстах справа и слева поднимались дымы костров: это готовили ужин соседние парагвайские подразделения, охраняющие другие группы пленных.
Несколько бойцов Алёшиного взвода, закинув свои маузеры за спину, прохаживались вокруг сидящих прямо на земле боливийцев. Сначала солдаты посматривали на охраняемых с опаской. Их было довольно много, и если вдруг решатся напасть, погибшие будут обязательно: вырвать из рук конвоира винтовку несложно, ведь здесь, в полевых условиях, не было ничего, что отделяло бы пленных от охраны. На всякий случай Алёшины бойцы держали дистанцию метров двадцать, но преодолеть её, прежде чем часовые откроют огонь, было несложно. Но пленные вели себя спокойно, не выказывая ни страха, ни сожаления, ни радости, что теперь им не грозит смерть от пули, напоминая стоиков с их безразличием к адиафоре [61], не имеющей значения для достижения гармонии и счастья.
Остальные солдаты роты Фернандеса, расположившись чуть в стороне, тоже развели костры и начали варить ужин. Солнце уже клонилось к закату, в траве громко трещали шумные тропические кузнечики. Гусятников в расчёте на пленных распорядился засыпать в котёл побольше крупы. Солдаты открывали штык-ножами консервные банки с мясом, перешучиваясь между собой и даже перебрасываясь словами с пленными. Всё было невероятно спокойно, даже не верилось, что всего несколько часов назад эти люди стреляли друг в друга и были готовы всадить штык в живот врага или проломить голову прикладом в рукопашной схватке. Казалось, окончание сражения если и не сразу сделало их друзьями, то настроило предельно терпимо. На лагерь словно опустилось какое-то умиротворение, и Алёше даже показалось, что его гладит по сердцу чья-то большая, сильная и добрая рука. Врагами боливийцев он сейчас не ощущал. Как будто его взвод не участвовал в конвоировании и охране пленных, а на привал расположились бойцы одного полка.
Он встряхнул головой: не хватало ещё расслабляться! Он на войне, и на нём лежит ответственность за солдат его взвода. А если командир не будет предусмотрительным, это грозит людям, которые в него верят, ранением, пленом или смертью. Он вспомнил, как при первом появлении в расположении своей части выказал недовольство, когда полковник не стал сразу назначать его на должность командира взвода, хотя знаний у него было достаточно. Кое в чём он превосходил даже Роберто, а уж бывшего командира роты, что погиб на дороге между Сааведрой и Алиуатой — и подавно. Всё правильно сделал полковник: пусть он знает и умеет многое, но, кроме этого, существует ещё один фактор, делающий из человека, знакомого с военным делом, настоящего офицера. Алёша затруднился бы чётко сформулировать, что представляет собой этот фактор. Наверное, хладнокровие в экстремальной ситуации, способность постоянно быть, что называется, начеку, ожидая в любой момент нападения или просто изменения обстановки, способного повлиять на его подчинённых. Тут и способность, подобно шахматному гроссмейстеру, просчитать последствия своих действий на несколько шагов вперёд, и знание человеческой натуры — глупо ведь считать, что солдаты станут уважать командира только за то, что на его погонах офицерские звёзды. И многое другое.
Он сидел на траве у костра и наблюдал, как солдат, назначенный сегодня в кашевары, мешает в котле варево. Солнце уже коснулось краем линии горизонта и стало чуть прохладнее. В марте, хотя этот месяц и считался номинально осенним, жара стояла такая же, как и в разгар лета. Но Алёша за полтора года парагвайской жизни привык легко переносить непривычные для европейца климатические условия. "Я, кажется, потихоньку становлюсь настоящим парагвайцем, — усмехнулся он про себя, — осталось только жениться на местной женщине, как пророчил Керманов или как сделал отец Альфредо". При воспоминании о Стресснере он сразу подумал и о Владимире. Интересно, жив ли он?
Алёше было неприятно, что его соотечественник чуть ли не в открытую лебезил перед своим влиятельным младшим товарищем в надежде завоевать его расположение. Альфредо произвёл на него впечатление умного и проницательного человека. Скорее всего, он заметил искусственность улыбок Владимира и его стремление уходить от вопросов, которые могут задеть самолюбие юного представителя могущественного парагвайского клана. Впрочем… впрочем, не стоит торопиться. У каждого человека могут быть минуты слабости. Да кто он, Алексей Степанов, такой, чтобы осуждать человека, который на десять, а то и пятнадцать лет старше? Что он знает о том, через что пришлось Владимиру пройти, какие у него обязательства перед близкими людьми, и вообще… Что именно "вообще", Алёша ещё не придумал и решил, что не стоит забивать голову мыслями, не имеющими отношения к той задаче, которая поставлена перед его взводом. Он уже хотел подняться, чтобы проверить, насколько тщательно его солдаты несут службу по охране пленных, но в этом момент его плеча коснулась тяжёлая рука, и на траву рядом с ним опустился Роберто. У его ног растянулся верный Дон Педро.
— Сиди уж, — сказал Фернандес, — не надо беспокоиться.
Алёша всё же оглянулся на пленных: часовые исправно прохаживались туда-сюда, бросая внимательные взгляды на боливийцев. Никто не отвлекался от наблюдения и не собирался по двое или по трое, чтобы поболтать с товарищами. Уже начинало темнеть, и искры костра, взлетая над котлом с булькающей похлёбкой, казались живыми звёздочками. Роберто выглядел грустным, чего Алёша за ним до сих пор не замечал ни разу. Он мог быть деловитым, сердитым, яростным, мог смеяться или улыбаться. Улыбка делала его каким-то очень добрым и… мудрым, что ли? Как многие физически и духом сильные люди, Роберто мог себе позволить быть добрым, а мудрость — она ведь всегда с добротой под ручку ходит. Мудрый не может быть злым, ведь мудрость по сути — способность видеть далеко. Нет, не просто предугадывать на несколько шагов последствия своих поступков, а видеть суть вещей, понимать важность каждого человеческого поступка. И злости здесь совершенно не место.
Алёша вспомнил, как незадолго до окончания школы ему довелось посетить несколько открытых лекций по философии в Брюссельском свободном университете [62]. Из прослушанного он прочно усвоил, что доброта — суть созидание, а зло, какими бы громкими фразами и благими намерениями оно ни прикрывалось, — путь в первородный хаос, крах всего того, что человеческая цивилизация создавала тысячелетиями. Правда, доходчиво объяснить, как отличить одно от другого, читающий лекции профессор так и не сумел. Или Алёша не понял.
— В гуманитарной области знания, — вещал лектор, — всё очень зыбко, аморфно и неопределённо. Это ведь не точные науки, где фундаментальные законы мироздания не позволяют иметь двух ответов на один вопрос. А в философии такое очень возможно. И даже более чем очень. Взять, например, дискуссию о том, что первично: бытие или сознание? Вопрос короткий, а ответа на него не найдено до сих пор. Более того, вопрос этот породил огромное количество разнообразнейших философских школ и направлений и глобальный идеологический конфликт между атеистами и верующими.
Для себя Алёша решил, что не стоит доверять первому впечатлению. Человек может иметь злодейское выражение лица и говорить ужасные вещи, но при этом оставаться добрейшим существом и совершать хорошие поступки. "Презумпция доброты, — снова вспомнил Алёша лекцию, — то есть человек должен считаться добрым, пока своим поведением не докажет, что он — злой!" И снова задумался.
